Страница 8 из 75
Сейчас закатный луч бил в оконце, и жемчужина горела золотисто-розовым. Луиза держала маленькое ручное зеркальце, подставлялась под свет, не в силах оторвать взгляд от мягкого перламутрового блеска и переливов лучшего атласа. Даже ее коричневое суконное платье, украшенное на вороте этой великолепной брошью, преобразилось почти до неузнаваемости. Перестало быть убогим и унылым. И сразу глаза казались ярче, кожа — белее, шея — изящнее. И сама она будто приобретала какой-то вес, становясь кем-то другим, кем-то значимым. Ей так хотелось быть похожей на мадам де Ларош-Гийон.
Скрип двери заставил Луизу вздрогнуть, и она едва не выронила драгоценность.
Цепко зажала в кулаке и только потом опомнилась, что великолепный голубой бант теперь смят. Она порывисто повернулась и увидела сестру Франсуазу. Та была младше на полтора года, и самой противной из девочек, самой завистливой. Вечно высматривала и вынюхивала, чтобы всем разболтать.
Франсуаза поджала губы, прищурилась. Ее лицо стало острым и крысиным. Она была бы очень милой, если бы не эта вечная гримаса.
— Что это у тебя? Откуда?
Луиза инстинктивно убрала руку за спину:
— Ничего. Уходи отсюда, я тебя не звала.
Вместо того, чтобы выполнить просьбу, сестра шагнула в комнату:
— А ну, покажи! В руке — я все видела!
Луиза подняла голову:
— Видела — и видела. Это не про твою честь.
Франсуаза нагло вошла, прикрыла за собой дверь.
— Уже зазналась, сестрица? Воображаешь себя придворной дамой? — Она натянула гадкую улыбку: — Ну, воображай, сколько влезет. А на деле станешь выносить за своей мадам ночные горшки — большего тебе не доверят. И я первая посмеюсь, когда ты вернешься, поджав хвост!
Луиза чувствовала, как внутри закипает:
— Не говори глупости. Я не вернусь! Мадам нашла меня красивой и достойной своего общества!
Франсуаза хохотнула:
— Для ночного горшка!
Хотелось вцепиться мерзавке в волосы и вырвать клок, чтобы дальше было неповадно, но Луиза старалась сдержаться. Завтра она уезжает — глупо было ссориться на прощанье и омрачать такое событие. Ни с кем. Даже с Франсуазой.
Сестра попросту завидовала — едва ли ей самой представится подобный случай.
Луиза глубоко вздохнула, постаралась взять себя в руки.
— Давай не будем ссориться.
Франсуаза с готовностью кивнула:
— Давай. При условии, что покажешь то, что в руке. Иначе я сейчас все расскажу отцу.
Луиза опустила голову, лишь сильнее сжала кулак:
— Рассказывай, кому хочешь. Уходи отсюда.
Показать брошь сестре, чтобы та окончательно спятила от зависти — ну, нет. И, уж, конечно, она не поверит, что украшение нужно вернуть. И, как бы ни ужасно было такое думать, но Франсуаза может и украсть, а потом ни за что не признается, хоть режь. Луиза знала это наверняка. И тогда всему конец. Как она посмотрит в лицо мадам?
Она повторила:
— Уходи, прошу.
Сестра даже не шевельнулась, лишь шарила цепким взглядом по комнате, в надежде заметить еще что-нибудь. Луиза поздно осознала, что та смотрит на бархатный футляр, лежащий на постели. Франсуаза оказалась быстрее. Метнулась с проворством змеи, и уже зажимала футляр в руке. Развернулась, чтобы выбежать, но Луиза успела ухватить ее за юбку. Они рухнули на пол и покатились, как драчливые мальчишки, с бранью и визгом. Сестра была худющей, но неожиданно сильной и прыткой. Еще ни разу в жизни Луиза не дралась с ней вот так, по-настоящему, даже в детстве. Тетушка Аделаида всегда успевала вовремя разнять.
Наконец, Луизе удалось выбить футляр из цепкой руки сестры. Тот со щелчком отлетел в темный угол, под табурет. Она молча вытолкала Франсуазу за дверь заперла на засов и кинулась на колени, подбирая бесценную вещь с пола.
Похолодела от ужаса, понимая, что футляр был сломан.
Слезы выступили мгновенно, и Луиза уже ничего не видела перед собой. От обиды, от стыда, что не смогла сберечь дорогую вещь, которую ей доверили. Что теперь скажет герцогиня?
Луиза нервно утерла лицо, с опаской смотрела на сломанный футляр. Он распахнулся, и было ясно видно, что с одного уголка отстала внутренняя обшивка топорщилась. Луиза в ужасе замерла, но постаралась не паниковать. Кажется, все было не так ужасно, как показалось. В остальном футляр был цел, лишь испачкался в пыли. Она наскоро обтерла его собственной юбкой, запалила свечу и внимательно осмотрела повреждение. Выдохнула с облегчением. Подкладку можно было заправить обратно, нужно только найти иглу, чтобы сделать это аккуратно.
Луиза достала из шкафчика свою рукодельную корзину, к которой давным-давно не прикасалась, нашла игольницу и стала аккуратно прижимать стальным острием торчащий уголок. Но ничего не выходило, и, в конце концов, подкладка полностью отошла под легкий щелчок и теперь топорщилась, подобно книжной странице. Но под ней отчетливо виднелся белый прямоугольник сложенной бумаги. Тонкой, как вуаль.
Луиза с осторожностью тронула находку, развернула дрожащими пальцами обнаружив длинную полосу, убористо и тонко исписанную. Наклонилась к свече, пытаясь прочесть, но ничего не выходило. Буквы казались знакомыми, но слова никак не складывались. Другой язык? Может, мадам так хранила дорогую сердцу записку от поклонника? И просто позабыла о ней в свете всех событий?
Луиза опустила бумагу на колени, объятая каким-то странным чувством. Ее даже бросило в пот. Это явно был тайник, но… Ей вдруг стало стыдно, что она невольно проникла в чужую тайну. Тем более, в тайну мадам де Ларош-Гийон… А, может, и не в тайну вовсе? Если бы это было тайно!
— стала бы мадам так рисковать, доверяя ее чужому человеку? Конечно, нет.
Луиза аккуратно сложила бумагу, стараясь не помять и не порвать, вернула в футляр. Потайная створка легко захлопнулась при нажатии, и раздался едва уловимый щелчок, будто сработала крохотная пружинка. Луиза расправила атласный бант, уложила брошь на место и захлопнула крышку.
Что бы это ни значило — она никому ничего не скажет. Будто ничего не видела.
7.
Франсуаза, конечно, никому ничего не сказала — понимала, что схлопочет. Тем более, перед самым отъездом Луизы отец ходил чернее тучи, а тетушка была бледнее обычного. Аделаида переживала, сомневалась. Но лишь от любви и заботы — тут не было места другим чувствам. Даже возникала мысль довериться тетушке, рассказать, потому что она одна по-настоящему умела понять, если только не считать этого отвратительного сватовства. Но не решилась. Как говорят крестьяне: «Знают двое — знает и свинья». Но по-настоящему пугало, что не позволят уехать.
Эту ночь Луиза так и не смогла уснуть. Ворочалась, слушая, как часто колотится сердце. Тонула с головой в радужных мечтах, одновременно понимая, насколько это было глупо и наивно; наверняка очень многое будет совсем иначе. Но не могла ничего с собой поделать. Бесконечно представляла, как приедет в столицу, как радушно примет ее мадам де Ларош-Гийон. И как научит всему, чтобы сделать достойной своего общества. Она уже мнила себя первой дамой при дворе герцогини. Незаменимой, посвященной во все тайны. Может, даже в тайну футляра… Но Луиза твердо решила ни в чем не сознаваться — это казалось единственным разумным вариантом. И от этой мысли становилось спокойнее. Она ничего не знает — хоть режь! Но в уши уже заползала прекрасная музыка, перед глазами кружился калейдоскоп цвета и блеска, нос улавливал изысканные ароматы дорогих духов. И во всем этом многообразии неизменно присутствовала высокая фигура герцога де Виллара.
На заре в дверь протиснулась Нинон с кувшином теплой воды и сытным завтраком.
Помогла одеться. Когда служанка вышла, постучалась тетушка Аделаида. Окинула Луизу сосредоточенным взглядом.