Недостойная невеста

Монашка выдохнула.

— Твоя келья. Позже принесу белье и ужин.

Луиза кивнула.

— Благодарю, сестра.

Та, молча, вышла, прикрыла дверь. И Луиза вздрогнула, когда услышала, как в замке знакомо провернулся ключ. И по хребту прокатило морозцем… Зачем ее заперли? Здесь, в монастыре? Она подошла, инстинктивно дернула створу, чтобы убедиться. И внутри все затряслось. Будто захлопнули мышеловку.

Луиза старалась глубоко дышать, успокоиться. Это все страх, переживания. Чего бояться в обители? Виллар знал, что делал. Тем более, он родственник настоятельницы. Он сумеет все объяснить, как только поговорит с ней. Как только поговорит.

И вновь окатило холодом. Герцог еще не успел увидеться с настоятельницей, когда пришла эта монашка. Но та уже знала, что Луиза не паж… Откуда?

Луиза цедила выдох через сжатые зубы, снова и снова, с усилием. События последних дней сведут с ума, кого угодно. Наверняка всему есть логическое объяснение. Может, Анри проболтался во дворе? Или что-то заметила старая лекарка? А, может, подслушали под дверью разговор? Франсуаза всегда говорила, что монашки, страх, какие любопытные.

Луиза опустилась на скамью, постаралась занять себя молитвой, чтобы успокоиться. Но заученные слова разбегались, она постоянно сбивалась.

Несколько раз начинала сначала, но так и не смогла дочитать до конца ни одну молитву. Знать бы, чем закончилась беседа Виллара с настоятельницей… И ей самой нужно непременно увидеться с матушкой, чтобы выказать свою благодарность. А точнее, убедиться, что ее приняли благосклонно. Оправдаться, в конце концов.

Через некоторое время вернулась уже знакомая монахиня в сопровождении лекарки и молоденькой послушницы, почти девочки. Та несла небольшое деревянное ведро с водой. Оставила в углу, у табурета, и, молча, вышла. Лекарка поставила свой короб на кровать, жестом указала Луизе сесть и вытянуть ногу.

— Сестра Урсула, подай-ка огня

У тюремщицы появилось имя… Та взяла подсвечник и держала на вытянутой руке, пока лекарка мазала и бинтовала ногу. Без стеснения рассматривала Луизу, и всем своим видом выражала презрение. В конце концов, Виллар предупреждал об этом… монашки потребуют покаяния… Что ж, придется это пережить. Но тем важнее было увидеться с настоятельницей, объясниться.

Когда лекарка вышла, сестра Урсула положила на кровать стопку постельного белья, поставила глиняную миску, в которой было два куска хлеба:

— Ужин… и завтрак. Вода — в ведре.

Луиза с недоумением подняла голову:

— Только хлеб, сестра? Ведь пост уже закончился.

Урсула гордо вскинула голову, сверкнула черными глазами, едва не метала молнии.

— Постись, дочь моя. Постись и молись. Умерщелением плоти и молитвой душа очищается.

Луиза старалась держать себя в руках, хоть внутри начинало кипеть.

— Благодарю, сестра. Скажите, когда я смогу увидеть матушку-настоятельницу?

Это очень важно.

Урсула вытянула губы.

— Когда придет срок. Как только матушка сочтет нужным тебя видеть — так и предстанешь. Здесь торопиться некуда — на все божья воля.

Монахиня развернулась, хлопнула дверью и закрыла на ключ. Сиюминутный сквозняк задул единственную свечу, и не было даже огнива, чтобы зажечь ее вновь.

Луиза осталась в кромешной темноте.

61.

Луиза какое-то время, замерев, сидела на кровати. Прислушивалась к гнетущей тишине. Наконец, глаза немного обвыклись, но это позволило различить лишь едва-едва сероватый откос глубокой оконной ниши. Она на ощупь расстелила грубую простыню, тонкое шерстяное одеяло. Взбила, как могла, подушку с оческами. Сама не ожидала, что уснет на этом колтуне, едва сомкнет веки.

Разбудил оглушающий колокол. Будто гулко и методично что-то вколачивали в голову. Луиза огляделась, словно впервые осознала, где находилась. Еще было темно, но комната наполнялась какой-то особой предрассветной прозрачностью.

Узкая оконная ниша заметно выделялась на фоне черной стены. Луиза нашарила ногами ледяные башмаки, поднялась, подошла к окну. Кажется, оно выходило во двор, но располагалось довольно высоко. Виднелось лишь сереющее небо и черепичная крыша соседней постройки. Луиза хотела открыть створку, чтобы вдохнуть утренний воздух, но та не поддалась. Зато в самом углу нашлось огниво в истрепанном кожаном чехле. Луиза не стала жечь свечу — рассветет быстро.

Со стороны галереи, из-за двери, послышалась возня. Шарканье ног едва уловимые тихие голоса. Даже короткий совсем девчачий смех. Наверное, выходили из своих келий послушницы. На утреннюю службу Луиза наспех умылась над тазом, глотнула холодной воды. Оправила платье, надела косынку. Она с большим удовольствием послушает утреню, пение монахинь.

Но живой шум за дверью быстро схлынул, и повисла мертвая тишина. Даже колокол замолчал. За ней не пришли. И внутри засело тяжелое холодное беспокойство. Будто положили на грудь стылый камень. Здесь ко всем новеньким такое отношение? Или монашки не могут простить обман?

Луиза опустила на пол таз, подставила табурет под окно и встала, чтобы выглянуть.

Теперь можно было рассмотреть краешек чисто выметенного монастырского двора.

Сестры и послушницы черно-серыми стайками направлялись в одну сторону.

Видимо, в церковь.

Луиза подошла к двери, дернула ручку, заранее зная, что окажется заперто. Чуда не случилось. Она вернулась на кровать, подняла с пола миску с хлебом. Тронула кусочек. Хлеб превратился в настоящий каменный сухарь. Она отдернула руку, будто укололась, и зачем-то вытерла пальцы о платье.

Все это походило на тюрьму. И вместо долгожданного спокойствия и монастырской благодати охватывало дурное предчувствие. Она ушла за вторую ограду, не дождавшись заверений герцога, что между ним и настоятельницей все накрепко договорено. Сестра Урсула появилась в гостинице так не вовремя. Луиза растерялась и хотела просто провалиться от стыда, забыла об осторожности. Да и сам Виллар предпочел скорее выйти, чем терпеть осуждающий взгляд монашки. У Урсулы впрямь неприятные злые глаза. Но вдруг он не нашел общего языка со своей сановной родственницей?. Вдруг та тоже сочла такое соседство совершенно недопустимым? Он говорил, что настоятельница строга… Хоть Луиза в недалеком прошлом и собиралась по собственной воле отправиться в монастырь, она совсем не понимала, чем живут монахини, кроме бесконечных молитв. Да и не слишком пыталась понять, потому что все было лишь глупой бравадой… Сейчас она особо остро осознала, что не хотела бы такой жизни. До самой смерти сидеть в этой келье, выполняя приказания настоятельницы и кого-то из старших сестер… Здесь состариться. И здесь умереть, видя изо дня в день лишь кусочек монастырского двора из этого окна. Она даже замотала головой. Нет.. Сколько времени придется провести в этих стенах?

Луиза вспомнила слова Виллара. Странные слова. Честные, верные, но вместе с тем почти невыносимые. Признание, которым он одновременно и возносил… и унижал. И это ощущение будто завязалось в груди узлом и тянуло. Она не ровня.

И ровней никогда не станет. Разве что мир перевернется. Всего лишь худородная провинциалка, которая даже не научилась правильно говорить. Виллар тогда, во дворце, сказал, что полностью зависит от воли короля.

И именно сейчас накатила жгучая зависть к мадам де Ларош-Гийон. Луиза не ведьма, она не может очаровать всех вокруг включая его величество. Она бессильна. Она бы многое отдала, чтобы тогда перед королем вместо Шуазеля оказался Виллар.

Снова зазвонил колокол. Видно, отслужили утреню. Луиза вновь влезла на табурет, заглянула в окно. Небо налилось лазурной синевой, косые солнечные лучи позолотили крышу напротив. Сестры шли теперь в противоположном направлении о чем-то переговаривались. За дверью снова зашуршали шаги — возвращались послушницы.