Страница 62 из 75
— Нет, благодарю. Настоятельница еще не вернулась?
— Увы. И сестра Бенедетта ничего не может ответить.
Луиза облизала пересохшие губы. В своих глупых переживаниях она почти обо всем забыла… Кивнула на стол.
— Вы что-то писали? Неужели что-то удалось прояснить?
Герцог покачал головой.
— Нет. Я перебирал знакомые языки, но это не дало ничего. Я склоняюсь к своей прежней версии.
Луиза лишь кивнула.
Время до вечера пролетело быстро. Приходила лекарка, вновь намазала ногу Луизы своей вонючей мазью. Но эта мазь поистине творила чудеса — не осталось и следа отека, и можно было осторожно наступать на калечную ногу. Виллар весь остаток дня снова просидел за бумагами, но опять никуда не продвинулся.
Наконец, когда зажгли свечи, на пороге показался сторож:
— Сударь, велено доложить, что прибыла мать-настоятельница. Через четверть часа вас ожидают в монастырской приемной.
Виллар учтиво кивнул:
— Благодарю, Паскаль.
Он поднялся из-за стола, убрал бумаги, безрезультатно потер пальцы от чернил.
Оделся. За неимением зеркала, посмотрелся в мутное оконное стекло.
— где носит Анри? — Он нервно одернул несвежие манжеты, надел перевязь и вытащил ножны. Бросил на кровать. — Взгляните, Луиза, все ли в порядке?
Она, без задней мысли, заботливо поправила полу камзола, подтянула узел шарфа, расправила кружево. Заметив, как он замер, отпрянула. Нервно посмотрела на кровать:
— Вы оставляете шпагу?
— Это монастырь, а не арсенал.
В груди кольнуло, разлилось холодком.
— А вдруг настоятельница не позволит мне остаться? Что тогда?
Герцог подошел совсем близко:
— Позволит, не тревожьтесь. Матушка строга, но справедлива и полна милосердия
— Он неожиданно поймал ее руку, улыбнулся: — Единственное, чего вам действительно стоит опасаться — покаяния. За бесстыдное платье и греховное соседство.
Сердце заколотилось, дыхание сбилось. Лучше бы он не подходил, это было невыносимо. И не заводил такие речи. Луиза только-только сумела совладать с собой.
— Но и об этом не тревожьтесь. Моего слова будет достаточно, чтобы снять с вас обвинение в глазах настоятельницы.
Она опустила голову, но руку отдернуть не посмела. И не захотела. Хотела запомнить прикосновение его сухих теплых пальцев. Сохранить, как пылающий осенний лист между страницами книги. Значит, в ночь он уедет… И, скорее всего, они никогда больше не встретятся.
Герцог долго молчал, глядя на Луизу, вдруг поднес ее пальцы к губам:
— Я обидел вас вчера. И понимаю это. — Говорил совсем тихо.
Она опустила голову, пряча лицо:
— Какая глупость, монсеньор. Вы заблуждаетесь. Уверяю вас: никакой обиды быть не может.
— Тем, что ушел.
Ее просто жгло огнем, но вместе с этим знобило. Луиза попыталась выдернуть руку, но Виллар не позволил.
— Не отрицайте. И прошу вас, не считайте это пренебрежением… это совсем не так.
Луиза больше не пыталась отнять руку. Лишь прошептала.
— Вас ждет настоятельница, монсеньор.
Сердце билось так, что оглушало. Она отчаянно желала, чтобы он ушел, и в то же время, чтобы не уходил.
— Я хочу, чтобы вы знали, Луиза. Вы очаровали меня с той самой пощечины.
Очаровали по-настоящему. Спросите чем? — он усмехнулся. — И я вам не отвечу.
Тем, что вы — это вы.
Губы едва шевелились:
— Вы шутите надо мной, ваша светлость.
Он с сожалением покачал головой.
— Нет. Но вся трагедия в том, что мне, при всем моем положении, нечего вам предложить. Кроме бесчестия. Только не с вами
В ушах звенело, ноги подкашивались. Луиза нервно облизала губы
— Разве я чем-то лучше Шаброль, монсеньор?
Он помедлил, наконец, будто опомнился.
— Что?
Луиза покачала головой.
— Нет, ничего.
Она стояла, словно в тумане. Почему он говорил все это только сейчас? Когда совсем не осталось времени?
Виллар будто прочел ее мысли.
— Я говорю это сейчас, потому что ухожу, и больше не буду смущать вас. Хотя было бы лучше оставить вас в неведении. Но мне сложно промолчать. Простите, Луиза.
Она подняла голову, пристально смотрела в его лицо. Так, как не смотрела никогда.
— Я хочу это знать, монсеньор. Я имею право это знать.
Больше всего в этот миг она хотела, чтобы Виллар ее поцеловал. Вцепилась в полы его камзола, даже привстала на цыпочки, видя, как приближаются его губы. Но оба, тут же, вздрогнули и повернулись к двери.
Показалась плотная монахиня средних лет со стопкой серой ткани. Она опустила ношу на кровать и благоговейно перекрестилась на распятие:
— Прости, Господи, пригрешения наши! — Тут же уставилась на Виллара буравящим взглядом: — Разве вас не ожидает матушка, сударь?
Тот кивнул.
— Да, сестра. — И тут же вышел.
Монашка вытаращилась на Луизу, и ее черные глаза метали громы и молнии.
— Переодевайся немедленно, бесстыдница! И молись. Молись непрестанно!
Луиза не стала спорить. Облачилась в серое шерстяное платье послушницы надела грубые башмаки. Монашка направилась к двери.
— За мной!
Ничего не оставалось, кроме как идти следом. Луиза семенила за тяжелой поступью провожатой, снедаемая ужасом, что та все видела. У вторых монастырских ворот остановилась, обернулась на гостиничный двор. За эти ворота герцогу хода нет… Она медлила, не решаясь ступить дальше. Но сестра резко прикрикнула, и Луиза шагнула за ограду.
60.
Монахиня решительным шагом пересекла пустынный, скудно освещенный монастырский двор. Время от времени останавливалась и оборачивалась, чтобы убедиться, что Луиза идет следом. Поспевать было тяжело. Острая боль давно прошла, но полноценно опираться на ногу пока было невозможно. Сестра пыхтела, как загнанная лошадь, видимо, выражая всю степень своего благочестивого возмущения. Имела право… Луиза прекрасно понимала, как все это выглядело. И хватит ли только слова Виллара, чтобы оправдаться перед настоятельницей?
Теперь все эти заверения казались очень зыбкими. Вдруг матушка усомнится? Они целые сутки прожили в одних комнатах, обманули монахинь… Не станет ли это решительным поводом выставить Луизу? Что тогда? Или. тогда бы ей не позволили войти во вторую ограду?
Теперь, когда рассталась с герцогом, Луиза почувствовала себя совершенно потерянной. Будто брошенной на произвол судьбы. И позабытые, было, страхи навалились с новой силой. Казалось, что герцогиня может в любой момент соткаться из воздуха, шагнуть из темноты. И тогда уже не вырваться. Герцогиня, Шуазель или эта ужасная Колет, которая вселяла какой-то особенный ужас. Луиза не могла объяснить, почему. Может ли их остановить монастырская ограда?
Хотелось верить, что да.
Провожатая вошла в один из каменных корпусов, сняла со стены масляный фонарь и начала с пыхтением карабкаться по темной лестнице. Уже привычно оборачивалась, смотрела, недовольно поджимая губы. Подъем давался Луизе тяжело. Приходилось опираться на ступени только здоровой ногой, а вторую приволакивать.
Наконец, вышли в галерею. Справа виднелись узкие окошки, закрытые на ночь крашеными ставнями. Слева тянулась бесконечная череда глубоких дверных ниш.
Наверное, кельи. Монахиня остановилась у одной из дверей. Пошарила на поясе и достала ключ. Отперла, отворила створу. Пробасила:
— Входи, что встала?
Луиза вошла в темноту, провожатая — следом. Сестра подняла руку с фонарем, нашарила взглядом железный подсвечник в оконной нише, запалила толстую свечу, которая тут же яростно затрещала и зачадила. Но стало намного светлее. Луиза огляделась. Голые каменные стены, низкая кровать без белья — лишь соломенный тюфяк в штопаном чехле. На стене — большое деревянное распятие, как в гостинице, перед ним — молитвенная скамья из простых досок. В углу — грубо сработанный табурет, на котором стоял пустой оловянный таз и кружка. Вот и все убранство.