Недостойная невеста

Король благосклонно позволил Шуазелю разогнуться, и тот теперь едва ли не на две головы возвышался над монархом, хоть и плебейски горбился, чтобы стать ничтожнее и меньше. Напряженный, с поджатыми губами. Кажется, на его лице выступила нервная испарина. На Луизу он даже не взглянул — не отрывал взгляд от короля, буквально вцепился взглядом, словно боялся упустить.

Все это не могло быть правдой. Просто не могло! Луиза ни за что не пойдет за этого отвратительного незнакомого господина, будь он хоть сто раз любимцем короля. Ни за что! Пусть хоть убивают! Терять было нечего. Нужно умолять, сказать, что она не хочет этого брака. Что она никогда не даст согласия. Как бы ни принуждали и чем бы ни грозили!

Луиза решительно подалась вперед, намереваясь упасть на колени, но с паническим ужасом осознала, что вся она словно застыла, задеревенела, лишившись возможности даже шелохнуться. Лишь едва уловимо повела рукой. Она снова дернулась, но по-прежнему осталась на месте, чувствуя, как до корней волос ошпарило паникой.

Что же это? Страх? Или взгляд короля имел такую невероятную силу? Или… но ведь это была просто вода.

Луиза с трудом сглотнула пересохшим горлом.

«Ваше величество».

И от всепоглощающего ужаса почернело перед глазами и заложило уши.

«Ваше величество! Сир.

С неподвижных губ не сорвалось ни единого звука. Луиза по-прежнему стояла каменным истуканом, не в силах возразить ни словом, ни жестом. Оставалось быть всего лишь безучастным свидетелем в тот момент, когда чужие люди самовольно распоряжались ее жизнью. Лишь сердце неистово колотилось, угрожая вот-вот оборваться. И лучше бы оборвалось.

Шуазель вновь согнулся в поклоне, но, тут же, выпрямился.

— Почтит ли ваше величество наш союз своей священной милостью, даровав моей невесте ваше королевское благословение?

Казалось, голос этого паяца дрожал. Он действительно ждал милости, затаив дыхание. Словно пес, заметивший кость на хозяйском столе. Даже побледнел, если в его случае это вообще было возможно.

Король молчал, и Луизе оставалось лишь молиться, чтобы он углядел в ней какой-то изъян, недостойный его подданного. Повисла ужасающая тишина, и даже стало слышно, как где-то под высоким потолком навязчиво гудела муха.

Король будто колебался. Переводил взгляд с Шуазеля на Луизу, и она готова была поклясться, что ясно прочитала на монаршем лице нежелание удовлетворять эту просьбу. Тем не менее, он протянул правую руку и замер. Наконец, вновь пытливо посмотрел на Луизу, стоящую истуканом:

— Склонитесь перед своим королем, сударыня.

Она сама не поняла, как ноги согнулись помимо воли. Король положил руку на ее макушку:

— Мы даруем вам наше священное королевское благословение, мадемуазель.

Нашей королевской милостью и милостью Господа нашего.

Казалось, что-то разбежалось по телу от монаршей руки, прострелило. Или это сердце зашлось от ужаса. Значит ли это, что теперь пути назад попросту нет? Луиза каждое мгновение твердила себе, что вот-вот проснется. Но не просыпалась.

Невозможно было не заметить, как на блеклом вытянутом лице Шуазеля отразилось невероятное облегчение. Сверкнуло в невыразительных глазах умиротворенной искрой, и его одутловатые веки чуть дрогнули. Он даже не сдержал вздоха облегчения. Судя по всему, это королевское благословение было для него крайне важным. Он снова согнулся в три погибели, рассыпаясь в благодарностях, но король прервал его. Обратился к своему камердинеру:

— Бонтан, проводите.

Это означало, что аудиенция окончена. Шуазель подхватил Луизу под локоть, и они пятились к стене, к потайной двери, которую открыл Бонтан, уже держащий в руке зажженный фонарь. Она чувствовала себя тряпичной марионеткой, которую кто-то дергал за ниточки, но ничего не могла поделать. Перебирала ногами вслед за королевским камердинером, но буквально с каждым шагом слабела. Уже кружилась голова. Она скорее просто почувствовала, чем осознала, что Шуазель подхватил ее на руки. Потом была каретная тряска, снова чужие руки.

Луиза ясно различила, что открылась дверь. Новоявленный жених усадил ее на кровать под балдахином, метнулся к кувшину с водой. Вернулся с бокалом.

— Выпейте немедленно

Он решительно поднес бокал к губам Луизы.

— Пейте!

Оловянный край ударился о зубы. Но она не могла глотнуть, даже если бы захотела.

— тело почти не слушалось. Лицо Шуазеля исказила нервная гримаса. Он бесцеремонно схватил Луизу, разжал пальцем ее зубы и, запрокинув голову, влил в горло содержимое бокала. Жидкость потекла по щекам, залила платье. Луиза не различила, был ли у нее вкус. Шуазель убедился, что что-то она все же проглотила.

Он отставил бокал и направился к выходу, но у двери повернулся:

— Я очень надеюсь, сударыня, что вы проявите благоразумие и не станете пытаться покинуть эту комнату, когда питье подействует. Это бесполезно — вы в моем доме, кругом лишь мои люди. Также меня весьма огорчат ваши бесполезные крики. Это может вынудить меня принять меры. Вы здесь на законном основании с благословения короля. Сам король дал мне полную власть над вами. Никто не в силах противиться его высочайшей воле. И я имею право распоряжаться вами и вашим комфортом по своему усмотрению. Я не стремлюсь ужесточить ваше пребывание здесь. Запомните это. Позже я пришлю вам горничную для ваших нужд.

Он, наконец, развернулся и вышел, притворив дверь.

В стылом немом ужасе Луиза услышала, как в замке несколько раз с лязгом провернулся ключ.

49.

Возможность снова распоряжаться собственным телом немного приободрила. По крайней мере, избавила от ужасного ощущения младенческой беспомощности.

Едва придя в себя, Луиза поднялась на ноги. Просто сидеть на кровати представлялось непростительным смирением.

Она осмотрелась. Просторная неуютная комната в три окна, довольно скудно обставленная. У стены — огромный камин серого мрамора, больше похожий на зловещий закопченный портал или пещеру. Должно быть, зимой здесь можно жечь едва ли не целое дерево.

Убеждаться в крепости двери было глупо — ключ пролязгал слишком многозначительно. Но Луиза, все же, подошла, заглянула в замочную скважину, чтобы увидеть едва различимый полутемный коридор. Она не разглядела, есть ли за дверью какая-то охрана. Впрочем, не было никакой нужды сомневаться в словах этого ужасного Шуазеля. Казалось, он без колебаний осуществит все свои угрозы.

Луиза подошла к окну, выглянула. Второй или третий этаж… Решеток не было, но высота оставляла мало шансов. Внизу, правее, виднелась подъездная аллея, обсаженная редкими деревьями, за ней, крыши деревенских лачуг и зеленая кромка леса на холме. Солнце уже клонилось к закату, и ясное небо начинало темнеть, наливаясь за лесом желто-розовым. Как далеко это место от Фонтенбло?

Луиза не сумела понять, как долго проехали в карете — была почти без чувств. Но казалось, что не слишком.

Пресвятая Дева! Сейчас она не могла вспомнить слов ни единой молитвы. Они будто разбегались, как юркие ящерицы. И только теперь Луиза осознала, что за все это время ни разу не была в церкви. Если не считать тот кошмарный поход в Сент-Эсташ. Ни разу не исповедовалась. Зачем она тогда послушалась Шарлотту?

Почему не осталась на исповедь?

Луиза прижалась лбом к стеклу, чувствуя, что защипало глаза. Теперь можно.

Теперь, кажется, не оставалось ничего другого… И слезы полились неудержимым потоком. В груди замирало, пальцы заледенели. Если бог так наказывает за гордыню — это слишком жестоко. Она всего лишь не хотела становиться женой отвратительного старика. А теперь… Нужно было покориться отцовской воле, как и подобает дочери. Теперь же ничего не вернуть.