Недостойная невеста

Оба лакея многозначительно переглянулись, встречающий тут же нырнул за расписную дверь. И Луиза услышала, будто сквозь толщу воды:

— Мадемуазель де Монсо, ваше величество!

Видимо, король ответил позволением, потому что створки дверей неспешно и как-то торжественно распахнулись. Луиза, буквально ослепнув и оглохнув от волнения, сделала несколько шагов и замерла, согнувшись в поклоне, опустила голову. Так, как многократно талдычила герцогиня. Надлежало нижайше поклониться у самых дверей и терпеливо ждать, когда король позволит подняться. Сколько бы времени не потребовалось. Если его величество проявит благосклонность — он позволит приблизиться к своей августейшей персоне на предусмотренное протоколом расстояние. Если нет — нужно смиренно остаться стоять у дверей и не приближаться ни на полшага. И, разумеется, молчать. Никто не смеет заговаривать прежде короля.

Сердце билось, как у зайца. Луиза смотрела в пол, в полированный узорный паркет, не решаясь хоть немного поднять глаза. Она не видела даже королевских туфель — лишь свое блеклое отражение в навощенном дереве. Мутное и зыбкое — словно отражение призрака. Наверняка, реверанс вышел скверным, неизящным, недостойным его величества.

В голове все смешалось. Вопреки всему благоговейный трепет перед королем вдруг вытеснил сейчас все прочие чувства. Будто ничего другого в эту минуту вообще не существовало и не имело значения. Словно Луиза поддалась всеобщему ажиотажу, на котором все здесь держалось. Король… Центр всего. Центр мира. Вершитель, единолично способный карать и миловать. И сейчас она чувствовала, что этот всемогущий властитель смотрел на нее. И едва дышала, не в силах даже догадаться, что принесет этот роковой взгляд.

Но ничего не происходило… Тягостное звенящее молчание и звук ее сердца. Еще немного — и согнутые ноги начнут дрожать. Может, король и вовсе не удостоит словом, если счел ее поклон неучтивым? Выставит вон, оставив герцогиню ни с чем?

— Поднимитесь, сударыня.

Голос был ровным, с капризно-снисходительной ноткой. Деликатной, но звенящей как колокольчик, пробирающий буквально насквозь.

От напряжения Луиза даже не сразу поняла, что обратились именно к ней. Она с явным усилием разогнулась, выпрямилась, стараясь держать плечи, как все время указывала мадам. Стояла, опустив глаза, не в силах набраться смелости и поднять взгляд на короля. Но сейчас она видела изящные ноги в красных шелковых чулках и вышитых серебряных туфлях на высоких алых каблуках, на которые падал яркий солнечный свет из окна. Наконец, все же, осмелилась взглянуть.

Луиза уже знала, что его величество был темноволос и не слишком высок ростом —видела со спины во дворе Белой лошади. Но король оказался старше, чем она воображала — примерно возраста отца, может, немногим меньше. Достаточно красив, с несколько длинноватым прямым носом и капризно изогнутой складкой полных ярких губ, над которыми виднелись тонкие усики. Это было надменное лицо человека, до мозга костей осознающего свое наивысшее предназначение. И особо впечатляли его глаза. Настолько, что выстужало в груди.

Карие, с выпуклыми веками, миндалевидные, чуть прищуренные. Луиза готова была поклясться, что прежде никогда не встречала подобных глаз. И дело было даже не в самих глазах, а в том, что за ними таилось. Необъяснимая сила. Когда король смотрел, в этих глазах сосредотачивался целый мир. И все прочее меркло.

Теперь становилось понятно, почему все с замиранием сердца ловили монаршие взгляды. Жаждали их и одновременно боялись. Если король смотрел ласково, наверняка сердце наполнялось ликованием, а если с гневом… Луиза даже не смогла вообразить, что можно испытать, столкнувшись с королевским недовольством. Впрочем, может, очень скоро она прочувствует это на собственной шкуре.

Король внимательно оглядывал ее. С головы до ног. И в его гипнотическом взгляде мелькнуло что-то торгашеское, оценочное, словно он осматривал какой-то предмет, а не живого человека. Но не пробудилось никакого возмущения. Если бы подобным образом смотрел кто другой… Но сейчас не возникало ни крупицы протеста. Король смотрел так, как имел право смотреть лишь он один. И Луиза признавала это без малейшего сопротивления. Иначе было просто невозможно. Немыслимо.

— Приблизьтесь, сударыня.

Дыхание застряло в горле. Почти не чувствуя ног, Луиза сделала несколько робких шагов, остановилась и снова поклонилась. Но на этот раз выпрямилась сама, не дожидаясь позволения. Сердце обрывалось, пересохший язык прилип к нёбу. Она дышала так шумно, что становилось жгуче стыдно.

— Ближе. Встаньте сюда, к свету, — король указал пальцем на освещенное место у окна.

Луиза встала, опустила глаза. Не понимала, что может последовать за этой просьбой. Очевидным было только одно — ее хотят, как следует рассмотреть.

Краем глаза она, все же, следила за лицом короля. Не могла не следить. И при каждой малейшей перемене в этом лице сердце буквально обрывалось. Его величество какое-то время бесцеремонно и равнодушно рассматривал Луизу, но вдруг, его холодный взгляд переменился, потеплел. В нем отразилось что-то вроде щемящего сожаления. Или даже… жалости. Жалости.

Что бы это не значило, казалось, более человечной эмоции от его величества ожидать не следовало. Этот момент показался подходящим, чтобы броситься в ноги. Пусть король не позволил ей говорить, но Луиза может попробовать вымолить это право. Не важно, зачем она здесь. Все, что связано с герцогиней де Ларош-Гийон, должно закончиться безвозвратно. Любой ценой. И упустить подобный шанс — непростительная глупость. И трусость. Король своей безграничной властью способен покончить со всем единым разом.

Луиза набрала в грудь побольше воздуха, намереваясь опуститься на колени, но король вдруг отвлекся, повернулся в сторону. Она невольно проследила этот взгляд и, к своему ужасу увидела, что в комнате, кроме королевского камердинера, был еще один посетитель, которого она не заметила. Тот неприятный блеклый господин: которого она уже видела во дворце. Как же его тогда назвала де Мальбек. Шуазель. Кажется, она говорила, что король ему благоволит… Но зачем он здесь?

Вблизи Шуазель казался совершенно отвратительным. Луиза не могла обозначить конкретные черты, но этот вельможа оставлял странное масляное ощущение гадливости. Будто поймали голыми руками верткого склизкого угря. Недаром Мальбек едва не плевалась ему вслед. Любимчик короля… надо же. Интересно, за что? У королевских привязанностей наверняка есть конкретные причины.

Губы короля едва заметно дрогнули:

— Мы одобряем ваш выбор, Шуазель. Возможно, мадемуазель сможет стать достойной женой.

48.

От вкрадчивого елейного шепота просто передернуло.

— Благодарю, сир.

Отвратительный Шуазель согнулся в три погибели, благоговейно замер. Даже становилось удивительно, что человек может так сложиться, точно без костей. Его почти бесцветные жиденькие взбитые локоны подметали натертый паркет.

Отчаянно хотелось наступить башмаком и раздавить его, как таракана… и чтобы непременно хрустнуло под каблуком.

Но Луиза стояла, словно замороженная. Не в силах шевельнуть даже пальцем. В голове шумело, под кожей лихорадочно зудело, точно разливался кипучий яд. Она все еще надеялась, что сказанное померещилось. Нет… Ну не может такого быть. Никто же ни словом даже не заикался о замужестве. Ее не спрашивали! Даже не ставили в известность. Это должно быть какой-то чудовищной ошибкой — иначе просто невозможно! Да и какая в этом выгода для герцогини? Никакой!

Никакой!

Луиза крепко зажмурилась, отчаянно надеясь, что и теперь время откатит назад, и этой паузы хватит, чтобы вымолить позволение уехать. Но чуда не происходило.