Страница 42 из 75
— Но?
Она отвела глаза. Чувствовала себя так, будто шагала в пропасть. Точно с этими словами решалась судьба. Спину пробирало морозцем, пальцы тряслись. Луиза даже на мгновение зажмурилась, но, тут же, подняла голову, будто бросала вызов.
— Я видела на этом портрете такую же брошь, — вылетело споро и до отчаяния громко.
Виллар не сводил взгляда, прошептал, едва слышно:
— Вы не ошиблись, Луиза?
Она покачала головой, от волнения едва держалась на ногах
— Не думаю.
Герцог взял ее за руку и стиснул пальцы так, будто хотел сломать. Держал, точно клещами.
— Вспоминайте, как следует.
Луиза попыталась выдернуть руку, но это не удалось. Взгляд Виллара походил на стальную иглу, которая пронзала насквозь.
Она нервно сглотнула, снова безрезультатно дернулась:
— Я помню! Точно так же, на корсаже… Белую, не черную.
Она опустила голову, избавляясь, наконец, от его цепких пальцев.
Герцог отстранился в каком-то оцепенении, снова подошел к столику и уже привычным нервным жестом откинул уголок платка. Тут же снова завернул, накрепко связал платок узлом и убрал сверток за полу кафтана. Повернулся.
— Вы видели, куда ее светлость убрала портрет? — прозвучало до странности легко, будто в насмешку.
Луиза кивнула:
— В испанский комод черного дерева. Его, вероятно, привезли вместе с мебелью из столицы.
Он вновь молчал. Время от времени бросал на Луизу острые взгляды, наконец заявил тоном, не терпящим возражений.
— Вы уедете немедленно! Сейчас же, как заложат мой экипаж.
Она обомлела, даже всплеснула руками:
— Как, «немедленно»? Разве так можно?
— Это лучшее решение.
— Но… — Луиза просто потеряла дар речи. Будто твердь уходила из-под ног.
Она не знала, что говорить, лишь чувствовала слезы, проступившие от горького разочарования. В единый миг все, что сегодня казалось странным, непривычным и даже кошмарным будто обернулось другой стороной. И вся эта суета, тесная толпа, все дворцовые неудобства стали казаться волшебным приключением. Небывалым, недостижимым для деревенской простушки из Рошара. Даже горелые пирожки.
Луиза прошептала.
— Дайте мне совсем немного времени побыть при дворе. Я даже не успела увидеть короля.
— Это к лучшему.
— Хотя бы один день.
Виллар покачал головой.
— Я не могу поручиться, что у вас есть этот день. Вас наверняка ищут. И больше Бодемон так не оплошает. С нее шкуру спустя. Я не смогу к вам даже приблизиться.
Слезы уже заливали лицо. Луиза утирала их ладонями, чувствуя, как внутри вопреки здравому смыслу, закипает возмущение.
— Вы мне не отец. И не муж. Как вы можете так распоряжаться мной? Ведь вы подменили брошь. Это должно помочь.
Герцог кивнул:
— Должно. Я на это очень надеюсь. Но не могу поручиться.
Луиза зарыдала в голос, закрыв лицо руками. Виллар приблизился, обнял ее за плечи.
— Вы оказали мне неоценимую услугу, рассказав о портрете.
Луиза замотала головой, нервно ковыряя ногтями вышивку его камзола.
— Я не могу вернуться в Рошар. Отец выдаст меня замуж за Бурделье.
Виллар нахмурился.
— Бурделье?
— Торговец серебром. Отвратительный старый мещанин, который мечтает о дворянстве. Я не хочу. — Она подняла голову, с надеждой вглядываясь в лицо Виллара. — Вы понимаете? Я не хочу! Это для меня стократ страшнее всякого колдовства. Это убьет вернее. Умоляю, монсеньор! Я готова уехать, когда прикажете, но только не в Рошар. Умоляю, монсеньор… — Она воинственно подняла голову: — Или я не двинусь с места.
Герцог сосредоточенно молчал, наконец, кивнул:
— Шантаж — не всегда действенная вещь, сударыня. Он предполагает абсолютную решимость идти до конца.
Луиза поникла, похолодела, проклиная себя за эти слова. Молчала, не в силах поднять взгляд.
— Но иногда он удается, — герцог едва заметно улыбнулся. — Моя дальняя родственница — настоятельница монастыря в Монтессоне. Я отправлю вас туда. В конце концов, — он, наконец, отстранился, — может, это и к лучшему. Святые стены — не самая дурная защита… Пробудете там столько, сколько понадобится. Потом я приеду за вами.
Луиза склонила голову
— Благодарю, монсеньор.
— Вы не должны меня благодарить… — прозвучало с сожалением.
Она промолчала. Старалась ровно дышать, чтобы унять обрывающееся сердце.
Пусть она покинет двор, если это необходимо, но монастырь в каком-то Монтессоне стократ лучше Рошара с неизбежным замужеством. Монтессон — это еще не конец.
Герцог задумчиво смотрел на пламя, потирал подбородок:
— Мне нужно время, чтобы дать распоряжения об экипаже и написать письмо настоятельнице. — Он подошел к стене: — Ждите здесь. Я сейчас же пришлю Анри, он уведет вас отсюда. Он ждет рядом.
— Благодарю, монсеньор.
Виллар не ответил, коснулся какого-то скрытого рычажка на панели, и раздался уже знакомый щелчок. Потайная дверца приоткрылась, сверкнув полосой света, и тут же захлопнулась. Пахнуло сиюминутным сквозняком, и свечи на столе разом потухли, оставив Луизу в кромешной темноте.
Все стало плоской непроглядной тьмой. И лишь на самых кончиках потухших только, что фитилей еще несколько мгновений угасали три раскаленные красные точки, как маячки_ И исчезли, лишив единственного ориентира. Остался лишь стойкий запах гари. Луиза в ужасе замерла, приложила ладонь к груди, будто задыхалась. Здесь впрямь стало нечем дышать. Она пошарила позади себя
нащупывая стену. С выдохом прислонилась, словно слепая. Без опоры она попросту упадет.
Луиза все еще не могла поверить, что уезжает. Точнее, бежит, как преступница: Вот так, поспешно, не пробыв при дворе даже дня. Ничего не увидев, не запомнив, не прочувствовае… Потерять шанс, который если и выпадает, то лишь один раз в жизни. Она вдруг жгуче разозлилась сама на себя. Почему с самого утра она подмечала только дурное? Будто не видела прочего? Роскоши, великолепия, удивительной необыкновенной атмосферы, которой больше нет нигде на всем свете. И дважды не увидеть короля… Те худородные сеньоры у ворот, которые толпились утром, приезжали со всего королевства, из самых дальних уголков, лишь бы увидеть его величество одним глазком. Сохранить в памяти и до самой старости вспоминать об этом, как о великой удаче… Даже отец не мог этим похвастаться Луиза нащупала брошь на корсаже, сжала в кулаке. Ведь Виллар подменил ее. Может, предосторожности теперь чрезмерны и все уже не так страшно? Ведь он и сам этого не знает. Как же хотелось в это верить… Но это было детским порывом —герцог решил правильно, с этим сложно было не согласиться. Луиза понимала это разумом, хоть сердце и отчаянно сопротивлялось. Она боялась, уехав, больше никогда не вернуться.
Услышанная история еще не уложилась в голове. Да и рассказана была поспешно, лишь сухие факты, в которые было сложно поверить. Невероятные факты.
Слишком невероятные… Покойный герцог де Ларош-Гийон все равно оставался лишь именем, абстрактным незнакомцем. Но мадам… Луиза не сомневалась, что Виллар сказал правду. Она хорошо запомнила намек, брошенный тогда герцогом ее светлости, когда Луиза лежала «без чувств». Он просил герцогиню не забывать, какой та прибыла из Бретани, прежде чем называть Луизу деревенщиной с дурным вкусом… Но разве можно так возвыситься? И так преобразиться? Настолько?
Каково бы ни было колдовство.
Из Бретани.
Луиза покачала в темноте головой. Герцог не ошибся — Бретань упоминалась неоднократно, как и бретонский говор. Но тогда почему дворянские грамоты были из Гавра? Как и записи в церковной книге? Гавр. Кажется, именно Гавр упоминала Шарлотта. Герцогиня подобрала ее в Гавре… Что ж, это вполне логично. Возможно, та приезжала по каким-то семейным делам… Впрочем, не все ли равно? И Бретань, и Нормандия — лишь кусочки на старой нарисованной отцовской карте. Сейчас больше интересовал этот Монтессон. Где это, в конце концов? Насколько далеко?