Недостойная невеста

Это было необыкновенно. И теперь ежедневная муштра, казавшаяся поначалу сущим адом, представлялась совершеннейшей необходимостью. Чтобы стать лучше, изящнее. Луиза бесконечно кланялась, держала осанку, поднимала подбородок, опускала плечи. Училась плавно ходить, чтобы плыть, а не переваливаться, как сытая гусыня, смотреть, говорить. Особой статьей обучения были поклоны. Все они напрямую зависели от статуса того, кому кланялись, и статуса самой Луизы. И оставался лишь жирный вопрос: как в совершенно незнакомом обществе определить, кто есть кто, чтобы, не дай Господь, не ошибиться? Но Луиза день за днем буквально заражалась этой придворной лихорадкой и очень хотела, наконец, оценить свои силы.

Уже почти неделю все в доме ходило ходуном. Слуги паковали вещи, которые надлежало доставить в Фонтенбло раньше ее светлости. Чтобы к приезду хозяйки привести в надлежащий вид какие-то комнаты, которые сняли в соседней деревне.

Паковали комоды, гобелены, стулья, кровать, подсвечники и столовое серебро.

Словом, все, что составляло ежедневный комфорт мадам. Один только гардероб, как поговаривали, растянулся на три воза. Это было похоже на разграбление, и дом словно сиротел, а слуги — посходили с ума.

Говорят, завтра утром все выедут затемно, значит, сегодняшняя вафля была последней. Слава богу! Луизу очень смущала эта глупая бессмысленная обязанность. Главное — сказать мальчишке Тибо, что она уезжает в Фонтенбло.

Пусть передает своему герцогу.

Луиза привычно оглядела улицу, убеждаясь, что серого по-прежнему нет. И от сердца отлегло. Зеленщица, видимо, уже прошла, потому что показался горшечник.

А мальчишка в этот раз не заставил себя ждать и появился следом. Горланил на всю округу.

Луиза выглянула. Тибо подошел под самое окно и завозился

— Не приходи больше.

— Чего?.. — мальчишка не расслышал. Сощурился, но, тут же, опустил голову и принялся ковыряться в печеве, что-то выбирая. — Я их рассыпал на углу, так вышло… Вот, — он выудил вафлю со дна лотка, — эта не падала, можно есть. Так что вы сказали?

Луиза нагнулась, чтобы он услышал, протянула руку.

— Завтра я уезжаю в Фонтенбло. Больше не носи, слышишь? Меня здесь не будет.

Мальчишка ловко воспользовался этой паузой, и Луиза тут же знакомо почувствовала скользнувшую на ладонь записку Она остолбенела, тут же ошпарило у корней волос. Все внутри затряслось, заходило. Теперь она не успела захлопнуть окно — Тибо исчез раньше, буквально оставив ее в дураках.

Луиза вернулась в комнату, проклиная себя за беспечность. Не читать… Разорвать, не глядя, пока не вернулась Шарлотта. Забыть. На все эти игры попросту не было никаких сил… Она уже зажала бумагу в пальцах, чтобы рвануть, но остановилась.

Сама не понимала, почему. Руки тряслись. Луиза с трудом развернула записку —две строчки со знакомой завитушкой.

«Скажитесь серьезно больной или придумайте иную причину. Не приезжайте в: Фонтенбло, это опасно. Ваш единственный друг».

В каком-то нервном порыве Луиза скомкала записку, сжала кулак до ломоты, чувствуя, что в груди яростно полыхает. Нет, не страхом от предостережения.

Возмущением! Друг. Самонадеянная подпись. Еще одно дружеское предостережение весьма сомнительного свойства.

Луиза разорвала бумагу в мелкие клочки и вышвырнула в окно. Пусть мальчишка увидит и передаст своему хозяину.

Ни за что! Она поедет в Фонтенбло!

28.

Проклятая записка испортила все. И если первая реакция оказалась глупым детским отрицанием, то с охлаждением нервов захлестнули невыносимые раздумья. Луиза точно протрезвела, и все померкло. Она позволила себе увлечься.

Предвкушение поездки ко двору, немыслимые туалеты, ежедневные хлопоты в желании стать достойной высшего общества. Все навалилось, захватило, будто ловко подцепило крючком. Все зароки, которые она давала себе, превращались в пустые слова. Луиза не привыкла выставлять себя кем-то другим. Выходило скверно. Многим хуже, чем представлялось. Но и предостережение «друга» походило на насмешку или странную шутку, суть которой она не понимала. И теперь совершенно не удивит, если Виллар «вовремя» появится где-то еще. Что ему нужно, в конце концов? К чему такое участие? И если существует эта возможная опасность, то в чем именно заключается? Записка могла бы содержать какие-то веские понятные доводы… если они существуют, разумеется. От этих мыслей буквально попалась голова, и Луиза старалась отбросить их. Но беспокойство теперь засело в груди, как заноза.

Путь до Фонтенбло занял весь день. От рассвета и до самой полуночи. И это притом, что ненадолго останавливались лишь трижды — сменить лошадей и прогулять собак. Шарлотта утверждала, что в этот раз доехали очень быстро, буквально «со скоростью ветра». Но находиться столько времени в одном экипаже с ее светлостью, де Шаброль и собаками было настоящим мучением. Шарлотту она уже не брала в расчет. К тому же Луиза постоянно чувствовала пристальный взгляд мадам, сидящей напротив. Будто та даже в дорожной тряске все время напоминала про плечи и подбородок, точно держала в ежовых рукавицах. И все примечала, чтобы потом припомнить. Собаки же были отдельной кошмарной пыткой.

Поначалу болонки Шушу и Бонбон сидели смирно, дремали на коленях у Луизы и Шарлотты, но через какие-то пару часов начался сущий ад. Животные суетились, тявкали и скулили, выпрашиваясь наружу. Их подкармливали кусочками вареного мяса и сладкими конфетами, но это усмиряло ненадолго, и через несколько минут все начиналось сызнова. Позже они и вовсе стали отказываться от угощения и доставляли еще больше беспокойства. Радовало лишь то, что ее светлость отнеслась к этим трудностям снисходительно, и даже Шаброль не раскрывала рта.

Лишь колола взглядами, точно острыми шпильками.

Когда карета, наконец, остановилась у двухэтажного каменного дома, уже перевалило за полночь. Их ждали с нетерпением, и на улице стояли слуги с факелами. Болонки выскочили впереди самой мадам. Луиза уже даже не пыталась их усмирить и обреченно смотрела, как белоснежные клубки шерсти носятся в пыли, заливая округу визгливым высоким тявканьем. И вот уже стали отзываться окрестные псы, и все заполнилось кошмарным собачьим хором. Все возвещало об их приезде, точно отовсюду трубили загонщики и своры шли по следу.

Герцогиня не проронила ни слова. Вышла из экипажа и, снимая на ходу перчатки пошла в дом следом за одним из своих лакеев. Шаброль посеменила за ней процедив на ходу.

— Да заткните же их всех! Должны же вы суметь хоть что-то, кроме как хлопать глазами!

Это было вполне предсказуемо. Шаброль не упускала случая уколоть. Пару раз даже пыталась накинуться на Бодемон, но Шарлотта сумела перевести неприятную стычку в пустую шутку. И мелькнуло что-то вроде восторженной зависти. Шарлотта порой была просто восхитительна. Без нее было бы стократно тяжелее

Луиза не ответила. Лишь перекинулась взглядом с Шарлоттой, которая многозначительно повела бровями. Обе бросились ловить болонок, но те будто дорвались, сошли с ума, метнулись в разные стороны. Присоединился даже лакей с факелом, но собаки точно издевались.

Луиза не сдержалась:

— Да что это с ними?

Шарлотта лишь молча пожала плечами.

Шушу с радостным лаем побежала за угол, в самую черноту. Может, увидела кошку? Луиза кинулась за ней, даже не задумавшись о фонаре. Собака скрылась с глаз и неожиданно затихла, будто играла в прятки. А если с ней что стряслось?

Обрыв или дикий зверь. Тотчас рисовалось все самое ужасное. Мадам этого никогда не простит.

Луиза забежала за угол, растерянно остановилась, ждала, когда глаза привыкнут к почти кромешной темноте. Здесь было тихо, будто внешние шумы попросту отрезало. Лишь легкий шепот листьев, треск кузнечиков. Обычные звуки почти летней ночи. И никакого лая.. Мало-помалу стали прорисовываться едва различимые контуры, обозначенные скупым зеленоватым светом почти полной луны. Деревянный забор, высокие кусты. Луиза сделала несколько опасливых шагов. Тихонько позвала.