Когда есть только дорога

Эмилия подумала о своём браке. Всё было совсем иначе у неё; и всё же…

— ..Он не делал со мной ничего плохого, на самом деле, — сказала госпожа Ван. — Все завидовали мне и не понимали, за что попаданке такое счастье. Я слышал шепотки за спиной, а он… Он дарил мне подарки, и приносил всё в дом, и не был… жесток в постели. Не то, чтобы мне в принципе нравилось, или особо хотелось. Не моё видать. Но это было точно лучше, чем “готовить ужин” для солдат, правда?.. Я понимаю, как мне повезло, правда. Просто… знаешь, он очень любил говорить о том, как спас меня, как он добр, как я должна быть благодарна за шанс жить в их чудесном мире, как ему повезло, что его жена сидит дома и вкусно готовит, что его жена — настоящая женщина, и она не говорит ни с кем, кроме него… Ну да, я не говорила ни с кем, кроме него. Мой переводчик был настроен только на слух, я не могла ни с кем поболтать. Но я училась понемногу; понимала, что они говорят; знаешь, когда они думали, что я не понимаю, то даже не трудились понижать голос. И после года семейной жизни я, в общем, даже начала немного хотеть вернуться готовить ужин для солдат, потому что там мне вряд ли кто-то начал бы говорить, что мне повезло. А ещё я поймала себя на том, что постоянно прислушиваюсь: не вернулся ли муж, оглядываюсь на каждое своё действие, на каждый шаг, на каждый наряд, которые, конечно, только он мне и выбирал… Он не бил меня, он не делал со мной ничего плохого. Он просто хотел себе семейное тепло, домашнююю, послушную, любящую жену, которая не будет говорить с посторонними, которая будет приносить ему чай, когда он приходит с работы, которая будет убирать, стирать и готовить… У нас не было детей. Он очень хотел, потому что, ну знаешь, семейное тепло. Я говорила, что тоже хочу. Я врала. Меня просто тошнило от мысли, что в этом у него тоже будет надо мной власть. Он этого не знал, но шаманка научила меня прерывать беременность, и я прервала их все. Мне говорили, как мне повезло, а я медленно сходила с ума.

О, это Эмилия понимала, и хорошо.

Она, разумеется, никогда не была беспомощной, как госпожа Ван. Опять же, их с супругом взаимная ненависть никогда не была каким-то особенным секретом: штука типичная для династических браков на высших уровнях, встречается чаще, чем можно вообразить. Они прекрасно знали, что должны произвести отпрысков, это их долг, и они даже составили соответствующее расписание встреч. Помимо этого, они редко оставались в одних покоях и даже в одном крыле… Но Эмилия хорошо помнила то напряжение, которое появлялось в её теле, когда сигнальные талисманы оповещали о приходе мужа.

Как было это в случае с госпожой Ван, тогда молодой и беспомощной, она и представить боялась.

— ..И знаешь, он спас мне жизнь, — сказала госпожа Ван, — и конечно, это был мой выбор. Я знаю, что многие девочки нормально адаптировались и приняли это проще. Даже те, кому, скажем так, повезло меньше… Или, может, многие из них просто не рискнули что-то сделать. Не знаю. Что я ещё выучила для себя, что история каждого попаданца и каждого попадания — это очень… отдельная история. Нет смысла сравнивать, нет смысла обобщать. Те девочки смогли оценить своё везение, я вот не смогла. Они такие, я такая; что тут добавишь?

Госпожа Ван плеснула себе ещё ликвида в чай, очень щедро.

— ..Тут, возможно, ещё играет роль предыстория, — сказала она. — Многие девочки приходят из культур, где на такие вещи смотрят иначе; многие, кто идёт на это осознанно, родом из таких семей, где всё было намного и намного хуже, если ты понимаешь, о чём я. Или из слоёв, из которых хочется вырваться любой ценой. Но я… Я была из семьи учителей и фермеров, в моих жилах течёт кровь женщин, которые имеют право владеть собственностью и собой, которые полноценно распоряжаются землями и людьми, пока их мужья торгуют в далёких землях. И я привыкла путешествовать с отцом, чтобы посмотреть на библиотеки в долине, и сидеть на уроках, которые проводит дядя, и летать на грифонах, и дремать с книгой в руках под апельсиновыми деревьями, и ходить по горным дорогам, и давать уроки в классах для девочек, и плясать на фестивалях… Родители знали, что я не слишком заинтересована в интимных отношениях, и принимали это. Я должна была дать присягу Служения и стать учителем. Если есть слово, которое я вспоминаю, когда говорю о доме, то это слово — свобода. И после этого для роли иномирной невесты я, наверное, просто не подходила.

“Возможно, это правило, — подумала Эмилия, вспомнив особняк, который Уилмо построил для своей семьи, тёплые вечера у камина и сияние огней Железной Долины, прекраснейшего города пограничья, от которого теперь остался только пепел, — чем меньше ты любил прошлую жизнь, тем легче тебе адаптироваться в новой; это имеет смысл. Но она права, не так ли? История каждого попаданца — отдельная история. Это сфера, в которой очень тяжело сравнивать.”

— Так вот, после пары лет счастливой жизни в попаданческой мечте я взяла всё то, что сумела накопить, отпросилась в ближайший магазин за продуктами и побежала, пока лёгкие не начали выпадать. Потом выкинула всё, по чему меня можно было отследить, и купила билет на ближайший аэростат. Подумала: пусть за меня решает судьба. Подумала: умру в дороге — и ладно. Сгину так сгину, я к тому моменту уже отучилась бояться смерти. Решила для себя: зато я увижу горы, и небо, и снова почувствую, как оно — летать.

— Почувствовала?

— Да. Знаешь, мы поднялись над горами, над морем, и солнце было так высоко, и я разрыдалась, прям как ребёнок ревёт, когда рождается. Быть может, я в тот момент немного родилась. Меня начали успокаивать, отпоили водой, и потом я разговорилась, вот как с тобой, с соседкой по кабинке, насколько моего ломаного языка хватило. Сказала честно, что идти некуда, потому иду в никуда; сказала честно, что у меня за душой есть только дорога, и больше ничего. А она, помню, ответила: “Этого хватит”. И отвела меня в агентство для тех, кто хочет поработать в другом мире на сборе сладких жуков. Работа в горах, на природе, в какой-то тьмутаракани, жуки — кусючие. Но это шанс, правда? И я за него ухватилась. Решила, что помереть всегда успею, а так хоть другой мир повидаю. Чем не план?

— Справедливо, — согласилась Эмилия. — И как это было?

— В итоге? Мне понравилось, ты знаешь, — усмехнулась госпожа Ван. — То есть понятно, что это не было просто, и многим давалось очень тяжело. Не зря на эту работу брали иномирян: заниматься подобным мог только маг, аура тех мест едва выносима для не-магов, да и обычного человека жуки мгновенно зачаровывали и съедали, какие охранки ни ставь. Забралось к нам несколько дураков из деревни внизу жуков воровать… то ещё зрелище было наутро, я тебя уверяю. А среди колдовской братии, сама понимаешь, немного желающих… Жуки, с другой стороны, дорогущие — ни много ни мало эльфийский деликатес. Вот фермеры и искали, где бы взять рабочих на такое дело… Ранние подъёмы, отсутствие выходных, перепады высот и температур, горный климат и высокое энергетическое давление — это всё не назовёшь прогулкой по пляжу. Многие убегали и возмущались, и их можно понять: их едва ли предупреждали обо всех условиях… Но это так обычно и бывает. Всё по-настоящему важное ты всегда узнаёшь на месте.

С этим тезисом Эмилия при всём желании не смогла бы поспорить.

— …Среди девчонок, что работали со мной, было много таких, кто мечтал выйти замуж за богатого иномирянина, может даже дракона (в том мире жили драконы, к слову), и больше никогда не работать… Я не была с ними согласна, сама понимаешь почему. Мне нравилось рботать руками и вдыхать горный воздух, нравилась возможность погулять вечером в одиночестве среди лесов, нравился магический фон, почти такой же, как у меня дома. Опять же, мне нравилось, что наши хозяева никогда не позволяли себе чего-то… по-настоящему лишнего. Нам платили исправно, кормили сытно и даже вкусно, поселили в уютных маленьких домиках на склоне горы, откуда видно прекрасные закаты… Я обожала эту работу, которую многие другие ненавидели. Равно как я ненавидела жизнь, которую, глядя со стороны, многие обожали. Изначально я думала, быть может, что-то не так со мной… Но горы исцелили моё сердце, и я решила простить себе, что я не поняла своего “везения”, и простить другим, что они смотрят на это иначе. Тогда я начала понимать, что не бывает одинаковых историй, потому что не бывает одинаковых людей.