Ночная книга

— Может и так, — улыбнулся Коля. — Но лучше выбрать путь длинный, но щадящий и тебя и твоих ближних. А что касается твоего персонального пути спасения, то тут уж придется, во-первых, хорошенько помолиться, во-вторых, напитаться святоотеческим духом, в-третьих, не раз и не два посоветоваться с благодатными священниками — и тогда, может ближе к концу пути и выйдешь на прямую дорогу… в небеса. А пока, как говорит наш добрый Сережа, «стэп бай стэп», то есть спокойно, упрямо, с верой в сердце — вперед и только вперед.

— Слушай, брат мой Николай, — воскликнул я. — А сейчас, в этот миг, ты видишь этих самых, страшных и черных, во мне? А?

— Да не особо, — успокоил он меня. — Может лишь, такая легкая тень, пунктиром. А основной фон — светлый. Пока.

Вторую часть нашего заседания санкционировал Сергей. Он заставил нас продолжить ужин, а сам, отпивая мутно-желтый лимонный напиток, приступил к рассказу.

— Мы с Николаем общались всего-то трижды, да и то мельком, минут по пять, не дольше, — сказал он, обращаясь ко мне. — То на улице встречались, то в храме. У меня с дочкой тогда были проблемы. Знакомый полицейский приходил ко мне в гости и за рюмкой чая поведал, что по району шастают три маньяка. Один — всем известный Битцевский душегуб, другой — насилует девушек в лифтах, третий — нападает на пьяненьких девчонок, вышедших из ресторанов и клубов. А у меня тогда дочка была в самом расцвете девичества. Страху натерпелся за неё! Тогда-то по промыслу Божиему и встретился мне в храме Николай. Дальше давай ты сам!

— Да ничего особенного не сказал, — протянул Коля. — Во-первых, посоветовал на каждую литургию подавать записки с её именем и всех родичей. Потом самому молиться Пресвятой Богородице о защите дочки, ну и сам я подключился. Ты, Сергей, сам теперь скажи, когда почувствовал несокрушимый Покров над дочерью.

— Да сразу, — закивал Сергей, — на следующий день и ночь. Во сне увидел дочку в сиянии огненного купола вокруг неё. Тут видимо моё вдохновенное воображение сработало. Ну и сам… как-то спокойней стал, да и жену успокоил.

— Так что, как видите, братья-господа, — с легкой смущенной усмешкой сказал Коля, — всё на самом деле просто — молитва, пост, записки в храм. Зато чудо случится явное. Вон дочка, хоть и бегала по вечерам по району под носом трех маньяков, а ни один даже не смог приблизиться к ней. …А ведь могли!.. Сколько у них жертв было — десятки!

— Да! И дочка с тех пор со мной на каждую службу ходит, — закончил Сергей.

Всю дорогу от Сергея домой я проворчал. Только, подходя к своему подъезду, я тряхнул головой и вполне согласился с оппонентами. Правы отцы и братья, ох как правы!

Рассказывая Борису о своей работе, я замечал, как рассеивается его внимание, взгляд углублялся внутрь, в общем моего наставника мои трудовые успехи не интересуют. Такое отношение к столь важной для мужчины грани жизни, озадачивало, и даже обижало. Сам-то он с отцом обсуждали свои дела горячо, иной раз на повышенных тонах. Правда, в прежние времена, «когда деревья были большие, а пломбир по 48 копеек». Теперь-то они стали антагонистами — отец по-прежнему верил в коммунизм, а Борис — в Бога… и Богу. Вспоминая про эти новшества, которые ворвались в жизнь помимо нашего желания, я себя в своей обиде осаживал и хотя бы на логическом уровне пытался оправдать его… и себя.

О чем же говорил Борис, игнорируя мои проблемы с бизнесом? Да всё о том же — о вере. Каждый раз мне казалось, нет я был уверен в том, что слышал подобное от других мужчин в рясе с крестом наперстным и в поручах на запястье. И они, сердечные, намекали, глаголили, пророчествовали о том же:

— Понятно, тебе вот так сразу перестроиться с земляного на небесное не так просто — косность прежнего неверия будет сказываться еще не год и не два. Но, во-первых, Бог по милости Своей даст время и так изменит обстоятельства, что почти незаметно ты примешь новое благословение как свое родное. Во-вторых, твои нынешние привычки станут барьером, который придется тебе преодолеть. Ну и напоследок, вспомни жития святых, которые прежде были в славе и богатстве, но Бог именно по милости Своей лишил их земного преуспеяния, даровав скорбями и болезнью очиститься от страстей, чтобы войти в царство Божие оправданными и желанными детьми Отца небесного.

— Что же мне, всё бросить и уйти в монастырь? — возмущался я, подпрыгивая на месте.

— Не исключено, — улыбались они моей наивной горячности. — Только повторяю: ты сам по своей воле пройдешь по тому пути, который для тебя избрал Господь. А что это будет — монашество в монастыре или в миру, отшельничество в пещере или в городской квартире, белое священничество с матушкой и детьми — это уж как Бог даст. А тебе нужно будет лишь смиренно принять и нести благословение до последнего дыхания.

Как я не упирался, как не верещал, не ныл, а мало по малу всё в моей непутёвой жизни происходило примерное так, как глаголили те почтенные духоносные мужи. И самое главное — моя «земляная жисть» плавно замещалась новой, духовно-небесной, вполне осмысленной и желанной. Оглядываясь назад, оглядываясь на неверующее окружение, я жалел себя прежнего и нынешних прежних — не уставая звать их прочь от земной пыли в небесные чертоги света.

Однажды случился замечательный разговор. Рядом со мной на берегу теплого моря сидел загорелый человек в белой летней рясе и под шелест пенистой волны, на фоне дивного пламенеющего заката, мы вели беседу. Это очень важно — чтобы именно в такой благодатной обстановке, притом тихим голосом, бесстрастным и рассудительным. При такой подаче глаголы истины приятной струёй, без страха и упрёка, как-то особо гармонично перетекают из уст в сердце, с небес на земную плоть.

— Поверь, мне очень жаль, что эта красота пришла ко мне так поздно.

— Ты имеешь в виду, эту красоту, — показал я широким жестом на пространство, где сливались небо и море.

— Не совсем. — Едва заметно мотнул он головой. — Говорю я о великом и вечном. О самом главном и мистически почти неуловимом, притом у всех на виду в абсолютной доступности. Понимаешь?

— Так ты о вере и спасении души? — догадался я.

— Что, очень заковыристо сказал? Прости, брат. Не я сам говорю, а вестник Божий влагает в скверные уста мои сии логосы. Ох, сызнову остапчика понесло. Прости паки и паки.

— Ничего, — успокоил я его, — мне всё понятно. Только ты не тормози, давай дальше. Заинтриговал.

— Одно утешает, — продолжил он внутренний диалог с самим собой, — то, что нашему мирскому соображению противостоит огромная всепроникающая сила лжеименного разума. Знаешь, я после ночной молитвы прилег отдохнуть. Думал, на полчасика, а получилось… честно сказать сам не ведаю насколько… Вот ты, брат мой, когда тебя в преисподнюю погрузили, сколько ты там времени провел?

— По ощущениям, лет двести, — прошептал я нехотя. — По часам на стене — минут двадцать.

— Вот и со мной также было. Пришлось мне как-то давно заглянуть в одно страшное место. Причем в центре Москвы, рядом с музеем Востока…

— Один знакомый, который там жил, сказал, что в том музее христиан раскрещивают.

— Вполне возможно. Во всяком случае, там, куда я заглянул минут на пять, и меня сразу выставили вон — в том довольно мрачном месте то ли секта была, то ли ложа, то ли оккультное сборище. Таким на меня оттуда черным огнем полыхнуло… Ну как ты про ад рассказывал — так же примерно.

После молитвы шепотом он продолжил:

— Так вот в ту ночь после молитвы оказался я в таком же мрачном месте. Для них я был невидимым, иначе от меня в миг бы избавились. Представь себе, стоят и сидят люди, кто в цивильном костюме, кто в черном балахоне, кто в маске, кто без нее — и подолгу молчат. Мне показалось, лет пять молчат, только внешне — на самом деле они молились. Судя по их внешности и по выражению лиц, молились они вовсе не Богу.