Страница 8 из 32
В ту минуту моего бунта против бунтарского духа противления, в моем сознании произошел сущий переворот. Выстроившиеся в ряд памятники великим мыслителям, идолы и кумиры — один за одним показав свою вопиющую пустоту — стали взрываться, рассыпаться. Примерно, как на Афоне, когда на берег ступила Пресвятая Богородица, и сотни идолов взревели и стали один за другим взрываться. Вот уж фейерверк случился!
Впоследствии, произошел некий частичный откат. Как объяснили мудрые люди, во времена тотального гонения, в обиход вошли так называемые иносказания, чтение между строк и даже на просвет. В этом искусстве сокрытия истины под маской метафор и намеков, многие знаменитые писатели и режиссеры достигли виртуозных высот. Скрипя сердце, я принял во внимание этот печальный опыт и вернул на пьедестал несколько памятников великим. Но, как говорится, осадочек остался. И опыт обновился и расширил границы.
В те минуты стояние у святого образа, стал оформляться самый главный запрос самому себе — так определись же, наконец, ты с Богом или… с Его противником!
Ко мне подошел Сергей и, схватив за рукав, потащил к выходу, ворча что-то про ужин в трапезной для паломников. Я в последний раз взглянул на образ Спасителя и молча, но на всю громкость, воскликнул:
— Господи милостивый, даруй мне различение духов! Помоги разобраться, как стать настоящим христианином. Твой я, Господи, и да не простру руки богу чуждему! Помоги!
— «Да не смущается сердце ваше и да не робеет», — последовал ответ из сердца моего.
Так мне удалось узнать, что Бог живет в сокровенном сердце человека. Туда, в самую глубину, и стал я направлять молитвы, и оттуда получать ответы. Иногда.
Когда мы выезжали из Оптиной Пустыни, по дороге среди лесной чащи едва тащился усталый человек в темной сильно поношенной одежде. Наш человек, сказал Сергей, тормознув рядом с ним, открыл дверцу и пригласил внутрь. Я тогда был целиком и полностью занят собственными переживаниями, поэтому внимания на пешехода не обратил.
О чем я думал в те минуты? Просто еще раз переживал оптинский опыт. Мой разговор с рыжим иеромонахом, тянувшийся не менее двух часов. Я рассказал о погружении в ад, о том, что в книге Андреева «Роза мира» это всё описано совсем по-другому. У меня огонь, ядовитые пары серные, вопли тысяч несчастных — у Андреева тишь да гладь, храмы колдунов и еретиков в сиянии золотого света… Батюшка только слово сказал — и всю эту дрянь вымело из головы прочь. Той ночью я шагал под звездами из храма в скит, думая о том, как бы вернуться в прошлое, чтобы изменить вектор полета снизу вверх — такая наивная мечта пьяного от счастья поэта. Устроившись на нарах среди потных храпящих рабочих, в провальном сне я улетел в прошлое и даже прожил три дня, наполненные простой детской радостью — рыбалка, грибы, море… Еще почему-то прочтение слепых ксерокопий культовых книг — до рези в глазах, до полного отупения — «Мастер и Маргарита», «Лунный камень», «Другая жизнь» и что-то еще…
Потом вдруг понял, что это не нужно, ведь я и так очистился от грехов и заблуждений прошлого на исповеди у рыжего монаха, вернувшись в состояние детской изначальной чистоты. А значит повторно переживать страсти, пусть и такие «красивые и возвышенные», вряд ли полезно, ведь не зря же Апостол сказал — мне в том числе — «оставляя заднее, устремляйся в горнее».
Такие вот мысли сверлили мутное сознание, когда Сергей впустил путешествующего в салон автомобиля.
Наш внезапный пешеход как-то гармонично вписался в наш паломнический коллектив, всё больше молчал, только изредка показывал рукой короткую дорогу, вполне оправдывая имя, данное ему в честь главного путеводителя христиан — Николая, святителя Мир Ликийских.
Когда мы уже в Москве расставались, Сергей взял у него номер телефона и пообещал позвонить, при случае. Когда я вышел из привычного оцепенения, вжился в обычный рабочий ритм мегаполиса, вспомнил о том молчуне-Коле и предложил Сергею встретиться втроем, вспомнить боевые дни.
Для встречи Сергей предложил свою студию, расположенную в обычной девятиэтажке рядом со станцией метро. Мне нравилось бывать у Сергея, в гостеприимном доме, где витал дух творчества и запах скипидара. Николай в первые минуты в студии разглядывал иконы и картины, тихонько урчал от удовольствия, кивая головой. Они светлые, только и произнес он шепотом.
Хозяин позвал нас за стол. Как всегда, на столе обнаружилась его любимая сельдь-залом в кольцах красного лука с картошкой, невыразимо вкусной, которую выращивал собственными руками, удобряя свежим навозом, который носил в кульках, пока шел от станции до дачи. Дополнял композицию двухлитровый кувшин с самодельным лимонадом.
— Я среди вас самый молодой христианин. — Приступил я к допросу. — Воцерковился недавно. Поэтому просьба к тебе, Николай, помоги мне наверстать упущенное.
— Имеешь в виду, отрезок времени между детским общением с бабушкой и собственно нынешним воцерковлением? Не удивляйся, это сейчас у всех. Товарищи коммунисты, дай им Господь вразумления, постарались.
— Верно, — кивнул я. — Просто чувствую, что многое упустил. Я как дитя неразумное среди серьезных мужиков. Понимаете…
— Ну хорошо, — задумчиво произнес молчун. — Есть два пути: короткий и нормальный.
— Мне бы, конечно, лучше тот, что покороче.
— Прости, не уверен, что потянешь. Даже так, уверен, что не выдержишь.
— Поясни, брат!
— Сейчас ты защищен от явной агрессии зла. Пока ты неофит, благодать ограждает, но если проявишь дерзость не по чину, может такое начаться, мало не покажется.
— Например?
— То, что невидимо, можешь увидеть чувственными очами. А это совсем неприятное зрелище. Представь себе, встречаешь человека, которого видел в последний раз «до того как»… Понимаешь? — Я медленно кивнул. — И вдруг тебе открывается духовным зрением — да он насквозь черный, как головешка, а из сердца его торчит такая страшная образина с рогами, да еще и рожи тебе корчит. И так каждый день, почти со всеми прошлыми друзьями и подругами.
— Да тут можно и в Кащенку загреметь! — воскликнул я. Моё услужливое воображение живо представило подобную картинку.
Установилась тишина. Только ходики на стене тикали, да Сергей пыхтел, не прерывая ужин с картошкой и селедкой. А еще он с прищуром поглядывал на меня, мол, что испугался, это вам не того-этого.
— Видишь ли, Коля, — чужим голосом просипел я. — Время сейчас такое, что просто нет времени на раскачку. От моих решений, слов и действий зависит судьба многих людей. Их безопасность, благосостояние, желание работать… Так что из двух путей мне бы все-таки покороче. — Вспомнил кое-что из книги преподобного Силуана Афонского. — Да и у Силуана Афонского в самом начале монашества келья была наполнена нечистыми, но он же выжил, и даже резко пошел в гору, по Лестнице в небеса.
— Это хорошо, что ты начал читать из святых отцов, — сказал молчун. — Только не забудь и такие слова: «В последнее время, – сказал один из них, – те, которые по истине будут работать Богу, благоразумно скроют себя от людей и не будут совершать посреди них знамений и чудес, как в настоящее время. Они пойдут путем делания, растворенного смирением, и в Царствии Небесном окажутся большими Отцов, прославившихся знамениями» (4-й ответ преп. Нифонта. Отечник свт. Игнатия). — Он поднял палец, привлекая внимание. — Видишь, «скроют себя», никаких знамений и чудес и особенно «путем смирения», а в результате — «окажутся большими Отцов».
— Так что же мне, — растерянно протянул я, — работу бросить и уйти в монаси?