Ночная книга

Когда я вспомнил слова святого, что от слов Иисус и «помилуй», тьма убегает, я долго — очень долго — пытался выдавить из нутра, скованного ужасом, эти два слова. Моё горло сдавила черная жесткая рука, на мои губы навалилась подушка, пахнущая гарью, кровью и потом. Это мучение длилось очень долго. Наконец я выдавил из горла «Иисус, помилуй!» — и тьма исчезла, словно от порыва свежего воздуха.

Только что стоял в черной бездне — и вот снова дома. Оказывается, адская тьма на самом деле совсем близко, если не внутри меня самого. Это многое объясняет, например то, по какой причине в один миг человек может делать зло и добро, последовательно или одновременно.

Я метнулся в ванную, глянул в зеркало. Думал, прошло несколько лет, и я за эти годы поседел. Но нет — седина сверкнула парой-тройкой волос на висках, а лицо, даже похорошело — будто окалина слетела с обгоревшего тела, оставив на память живую эластичную кожу.

Ничего себе! Я-то был уверен, что живу правильно — не убивал, не воровал, особо не блудил, разве что как все, потихоньку; хорошо учился, был послушным сыном хороших родителей… Что еще?.. Да какая разница — если в итоге эта вонючая геенна огненная, где насколько я помню, сгорают смертные грехи.

Это был удар похлеще первого, ишемического.

Утром, после бессонной ночи, проведенной в размышлениях, позвонил Сергею. Помнится, он как-то звал меня в паломничество по монастырям. Объяснил Сергею причину, он проникся идеей спасения моей загубленной души, и мы поехали по маршруту: Оптина — Лавра — Дивеево. Сергей настоял на одном важном условии: попеременная и непрестанная молитва. Извлек из бардачка молитвослов, потребовав начать прямо сейчас.

В те часы «Я знал одной лишь думы власть, Одну, но пламенную страсть» — во что бы то ни стало, нужно было понять, почему я, такой хороший мальчик, оказался мусором человеческим в адской помойке. Всюду дядечкам в бородах и крестах, монасям и свещенницам, я рассказывал про своё погружение в преисподнюю. Каждый раз моя история обогащалась всё более яркими подробностями. И каждый раз иеромонах вздыхал и, показывая мне за спину, говорил:

— Видишь, этих добрых русских людей? Больше половины из них привела сюда примерно такая же история как у тебя. Одно скажу с уверенностью — это было проявление Божиего милосердия. Видишь, как эффективно это сработало — ты здесь, и приехал не на экскурсию, а для спасения души.

Дальше следовали вроде бы скучные и обыденные манипуляции — молитва, исповедь, причастие Святых Христовых тайн. И вот результат — из хорошего доброго мальчика я превратился в грязного подлого преступника. И в этих святых обителях я занимался очищением души от проказы греха, то есть, говоря по-научному, отмывался в «бане пакибытия». Как я понял, других инструментов приготовления души для перехода в вечность, просто не существует.

Удивляло вот что — с какой бесшабашной легкостью я забывал уроки бабушки, привычно погружаясь в убийственную суету будней. Как вообще я умудрялся жить, отсекая себя от великого океана счастья — благодати Божией. Насколько милостив Бог, напоминающий, что есть только одно самое главное в жизни человеческой — это спасение души от того смрадного мрачного огня, в пучину которого можем свалиться в любую секунду любого, самого веселого дня.

А ведь мало кто смог бы меня упрекнуть в том, что я не читал книги святых отцов, Святое Писание и Предание. Только все эти сотни, тысячи страниц святоотеческих текстов, наполненных живым реальным опытом страданий, молитвы и сопутствующих чудес — проходили по касательной моего сознания, не особо задевая за живое… Пока я сам не попал в бездну…

И да! Вернулся из паломничества другим человеком. И еще небольшое чудо — моя поездка не помешала работе, моего отсутствия даже никто не заметил. Жизнь продолжалась, и да — на более осознанном и высоком уровне.

Там, во святой обители, произошло еще нечто — нет, ничего такого яркого и сильного, наоборот — тихое и спокойное. Может быть поэтому, я отложил его более глубокое осмысление на потом. И вот, это потом, пришло, прокралось, неприметным шепотом.

Мне удалось исповедаться, а Сергей задержался с написанием записок, поэтому остался стоять в очереди на исповедь, поглядывая на меня с чуть заметной завистью. Чтобы не раздражать друга, я отошел в сторону, в левый придел храма, остановившись у иконы Христа, той самой, на которой Он призывает к себе всех людей. Долго стоял у иконы и молчал, ощущая в душе покой. Просто покой и ничего больше.

Справа от меня, у окна стоял молодой монах с невеликой пока еще бородкой. Он держал в левой руке огарок толстой архиерейской свечи и, склонив голову, молчал. Видимо там, на глубине сердца, творилось что-то важное для него, что он никак не выражал, оставаясь в статичном состоянии.

Сзади прошаркала парочка людей. Маленькая девочка тонким голоском пропела:

— Смотри, мама, ангел стоит!

— Вижу я, — ответила мама. — Здесь нельзя громко говорить. Пошли отсюда, мы можем помешать.

Они ушли, а я так и не понял, кого девочка назвала ангелом, но уж точно не меня. Хотя… Да нет, что это я… Когда шаги за спиной смолкли, у меня в голове прозвучали слова:

— «Мир Мой даю вам: не так, как мир дает, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не робеет». — Понятно, это говорит Иисус Христос с этой самой иконы, только моим голосом.

— «Не могу я понять, почему люди не просят у Господа мира» — А это читал у Силуана Афонского.

Так ничего и не поняв, я продолжал стоять, чего-то ожидая. В это время в голове стали проплывать мысли, медленно и тихо. В последнее время я заметил за собой, что книги и фильмы, в которых бушевали страсти, меня стали тяготить. Ну чего эти клоуны всё время кричат, прыгают, размахивают руками, мужчины даже истерят — неужели они думают, что это профессионально! И почему в книгах нагоняют страху, движухи, страсти-мордасти. Неужто и здесь имеется «социальный заказ»? А вот и нет — медленные фильмы, раздумчивые книги, где есть время подумать, что-то хорошее вспомнить, извести из памяти интересные ассоциации — именно это стало привлекать, да вот незадача — такого материала оказалось совсем чуть-чуть.

Когда на эту тему советовался с наставниками, они соглашались, каждый раз с хитринкой на глазу советовали: вот и займись этим. Да я бы и рад, только кто я такой, чтобы выйти на такой уровень! Легко сказать, забраться на такую глубину, чтобы с такой высоты транслировать миру, или как сейчас принято говорить, вселенной, эдакий надмирный покой. В тот миг из глубин памяти всплыла картина Левитана «Над вечным покоем» — ничего особенного — над широкой рекой на крутом берегу стоит маленькая церковка, а над всем этим — парит высокое небо в серо-голубых облаках.

Стоял тогда в Третьяковке, смотрел на этот пейзаж — и не мог понять, почему над вечным, откуда там покой, если того и гляди небо взорвется молниями, прогремит гроза, да и хлынет ливень. Ан нет — от созерцания картины осталось именно это ощущение вечности и покоя. Парадокс!

Следующая мысль, словно отразившись от иконы Спасителя, проникла в голову. Даже и не вспомнить, где прочел, да и не важно — по моему соображению, Источник такого рода мыслей един у всех, и это, простите, Дух Святой. Итак, вот оно:

— Там, где нет Бога, нет ничего — ни материи, ни времени, ни пространства, ни жизни — вообще ничего! Даже вакуума! Даже абсолютной пустоты!

Отсюда, отслоилась такая мысль — там, где нет Бога, там нет и жизни. И смерти, как продолжения жизни в иной реальности. Вот оно объяснение, почему мне так противны безбожные произведения — они пусты и даже вредны. Ведь, обращая внимание на модные ментальные течения, увлекаясь экзистенциальной чесоткой, прости Господи, ты невольно просто теряешь время, убивая в самом себе часть души. …Как убил инсульт часть моей памяти — значит, то была вредная часть, неполезная, злая, наконец. Так что и здесь, как сказал апостол Павел: «Всему радуйтесь, за всё благодарите!» И за инсульт, и за потерю памяти, и за те часы безвременья, когда не мог вспомнить, кто я и откуда взялся… И за те минуты просветления, когда узнал, что я христианин, чадо Божие, раб Господень — и зело обрадовался такому открытию.