Ночная книга

Так получилось в моей невеликой жизни, что я был влюблен сразу в двух девочек. Маша светилась как солнышко, всегда улыбалась и даже когда оставалась одна, казалось, что находится в окружении толпы почитателей. Другая возлюбленная, по имени Зоя, была, как у Пушкина «дика, печальна, молчалива, как лань лесная боязлива, она в семье своей родной казалась девочкой чужой». При этом Зоя была самодостаточна, нетребовательна, а её естественная девичья скромность была защитой от грубого мира. Что самое интересное — обе девочки относились ко мне по-дружески, поочередно, а я в их присутствии словно расцветал, расправлял плечи, шутил, острил, становился беспечным и заботливым. Каждая из девочек заполняла свойственную им часть моей души и располагалась там вполне гостеприимно. Интересно для меня то, что они никогда не встречались, будто существовали в разных мирах, которые я объединял, сам того не желая, или желая, но опять-таки поочередно.

А однажды одна из них — Маша — как-то естественно и тихо ушла из моей жизни. Помнится, был в качестве одного из гостей приглашен на день рождения. Всю ночь писал и переписывал поздравление. Каждое новое казалось более красивым, пока наконец не завершил одно из них, написал на открытке и уснул прямо на столе. Утром прочел ночное письмо и понял, что не смогу прочесть это вслух при гостях и родителях, поэтому заключил открытку в красивый конверт и вместе с цветами и шоколадным зайцем вручил имениннице.

Дорогая Машенька…нет, просто Дорогая! В сей знаковый миг противостояния добра и зла, тьмы и света, мне убогому желается сделать к тебе подношение всех накоплений любви и света, которые конденсировались в генотипе души моего сердца в течение многих лет, веков и тысячелетий. Прими от меня и всех моих предков и прародителей наилучшие пожелания всего самого светлого, что осталось в этом мире, в наших сердцах и мечтах!
Иной раз кажется, еще чуть-чуть и презренная плоть взорвется от лавины любви, и я словно плыву по волнам света невечернего и несёт меня в высокие сферы, где любовь и свет — нормальная среда обитания, а тамошние резиденты так красивы и добры. Короче, с персональным рождеством, милое дитя! Ура! Вот.

Ближе к концу торжества Маша попросила меня выйти на балкон. Тогда я понял, что она тайком прочла мое послание. Девочка шепотом произнесла страшные для меня слова: мы больше не увидимся, мы переезжаем навсегда. Девочка Маша стояла рядом — только руку протяни — но стала взлетать в те самые высокие сферы, где меня еще не было, куда её впервые позвали пока неясные звуки света. Она сжалась в комок, подняла руки к лицу, сквозь пальчики лились слёзы… Наконец, она вздрогнула и сбежала прочь, неважно куда, лишь бы подальше от меня. Ничего, ничего, успеется, говорил я себе и ей, конечно, к этому нужно привыкнуть, до такой высоты нужно еще подняться, но ты сумеешь, правда, скорей всего не со мной.

Нечто вроде того произошло и с Зоей. Эта милое молчаливое создание отчаянно влюбилась в хулигана по имени Вовка — именно так его все называли. Наше недоумение разделяла вся наша мальчишеская вселенная. Однако эта парочка пошла дальше — это было похоже на акт двойного самоубийства — они сбежали из дома. Их искали родители, школьные учителя, милиция — бесполезно. Исчезли напрочь.

В ту ночь, когда это случилось, сначала тихо, как во сне, потом на полную громкость прозвучали в голове, чтобы потом спуститься в сердце, слова из прошлого: это ангел нашего рода. Так вот, кто всё это сотворил и преподнес мне, как подарок судьбы! Про печального ангела дивной красоты я и забыл. Вот он…она и напомнила… напомнил мне о себе. Передо мной во весь рост встал образ в переливах света — я любовался им не в силах оторваться. Возник из прошлого моего, из прошлого моего рода, запечатлелся — да так и остался на всю жизнь как идеал.

С одной стороны, я понял, что такой нездешней красоты у девушек моего окружения мне не найти. В те времена красивые девушки были штучным товаром — в лучшем случае, одна на сто тысяч. Подспудно я искал их во всех городах и весях, но найти не мог. А с другой стороны, на меня под утро хлынуло, как порыв утреннего свежего ветра — такое спокойствие, что сам удивился. Да, в том покое было что-то от смирения, даже отчаяния, а может еще и от покорности судьбе — но оно было весьма приятным, дарило устойчивость. Тогда-то я и догадался, что это явление прекрасного образа ангельской красоты — это знак того, что мне его никогда не достичь. Ну и ладно! В конце концов, как там у Шекспира: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам» — и уже тем более мне, убогому. В смысле — у Бога, мне…

Только не тут-то было — или стало? — мой ангельский образ оставался жить во мне, указывая свои векторы движения по моему очень жизненному пути.

И вот однажды — свершилось. Влюбился я. Да так качественно, что сам себе удивлялся. Будучи достаточно сурово наказан разочарованием в моих флиртах, знакомствах, влюбленностях, я смотрел в упор на эту девушку и мысленно спрашивал себя, моего ангела, совесть — а ты ли это? Или очередной обман лжеименного разума, одичавшего сердца? Девушка также смотрела на меня в упор и, наверное, задавалась такими же вопросами. А однажды ночью — ну а когда еще! — состоялся такой судьбоносный разговор:

— Как ты думаешь, может, все-таки стоит дать нам шанс?

— Конечно, стоит. А как же не дать шанс таким двум хорошим ребятам. Не знаю как тебе, мне они нравятся.

— Но ты ведь понимаешь, что с таким слабо перспективным партнером как, простите, я, такого канонического безоблачного счастья, как в кино, достичь невозможно.

— Да, понимаю. И мне это нравится.

— Невозможность счастья?..

— Нет, твое трезвое отношение к этому. А еще то, что предупреждаешь, как честный человек. Это говорит о твоей надежности.

— Напоминает разговор двух адвокатов во время заключения брачного договора.

— Хи-хи, это точно! Ну ладно, давай об высоком.

— Ффууу! Давай! Скажи, как ты относишься к достатку, обеспеченности и прочей высокой материи?

— Спокойно. Когда у тебя всё это было всегда, как-то не очень ценишь. Во всяком случае, устраивать истерики по поводу брюликов, сумочек, авто, загородных домов и прочих заграничных курортов — не буду. В детстве наелась. Так что… Да и ты не производишь впечатления барахольщика. У нас с тобой родители примерно из одной социальной среды, не так ли? Так что мы одной крови, так сказать.

— Это да… А как у тебя с творчеством? Есть увлечения?

— Ак как же! Вяжу шарфики, пишу стихи, читаю хорошие книги. А, вот еще — готовлю супы и салатики. Могу колбаску порезать красиво. Ну там еще много чего. Так что и туточки все норм. Теперь ты!

— Не буду столь самонадеян, но мне кажется… Нет, даже так — уверен, что меня Провидение всю жизнь готовит к тому, чтобы стать писателем. Не то, чтобы так себе, а великим. Простите… Не то, чтобы я велик талантом, ростом, амбициями, а тем, что Бродский с Ахматовой называли «величием замысла».

— Так это самое главное! Ох, как я понимаю! По-моему, без этого самого «величия» всё бессмысленно.

— Спасибо, родная! Вот уж удружила! Ой, сейчас заплАчу…

— Поплачь, поплачь, если хочется. Могу плечо предложить. Вот тут, слева, еще много сухого места. Давай, не стесняйся.

— Издеваешься! И не стыдно?

— Да нет. Я на полном серьёзе. Всегда уважала мужчин, способных заплакать. Это значит, что душа живая. Знаешь, как-то я на исповеди заплакала, застыдилась, а батюшка такой старенький — ну как мы любим — сказал мне: не стесняйся слёз, девочка, они дороже бриллиантов. Ты, сказал он, прямо сейчас оживаешь. Для вечности. Так что и здесь наше «величие замысла», как видишь.