Ночная книга

— Генацвале, гони ко мне домой. Высадим этих товарищей, и съездишь на рынок, купишь всё что нужно для родственной встречи. Ну ты знаешь. — Шофер молча кивнул и рванул с места.

На балконе второго этажа небольшого дворца типично южной архитектуры нас ожидала такая же «мощная старуха», помахивая нам рукой, будто генсек с трибуны съезда. Таксист, высадив нас, развернулся и помчался выполнять заказ деда. Не успели мы опомниться, перезнакомиться, помыть руки и сесть за стол, как шофер молча внес в гостиную две сумки с продуктами, получил расчет и удалился. Как у них, однако, тут всё отлажено! Бабушка с подругой ловко резали колбасу, бастурму, перец, сулугуни, помидоры, зелень. По очереди выбегали на кухню, откуда доносились головокружительные ароматы сациви и, кажется, люля-кебаба. Пока суть да дело, дед штопором вытаскивал пробки из темно-зеленых бутылок явно подземного хранения, разливал по фужерам густое красное вино. Мне тоже, игриво подмигнув, дед плеснул на полпальца. Отец, не спросив разрешения, осушил свой фужер и только после такого бунтарского акта, расслабился и откинулся на спинку мягкого полукресла, дед «с понятием» дополнил отцовский бокал и наконец поднял свой.

— Дорогие наши родственники! — начал он глубоким баритоном. — Во первых сроках, так сказать и так далее, прошу простить старика за столь пиратское пленение и доставку по данному адресу. Просто иначе, вы бы сюда так и не попали. Мне доложили, что вы в нашем благословенном городе уже не в первый раз и не первый день. Известно также, что меня скрывают от молодого поколения. — Жест в мою сторону. — Как диссидента и какого-то пошлого антисоветчика. А это не так! Я, видите ли, человек старой формации, верующий, потому слова Апостола «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены» (Рим.13:1) — для меня как приказ подчиняться и сотрудничать во имя любви и дружбы. Может быть именно поэтому ни меня, ни моей семьи не коснулись репрессии, как говорится, Бог миловал. Посему прошу принять мое рукопожатие как жест уважения и толерантности. — Дед протянул отцу руку, и тот пожал ее, улыбаясь хмельно и расслабленно.

Напоив отца, всегда легко пьяневшего, дед предложил мне «слегка освежиться» на балконе. Здесь, в густой тени от тополей, алычи, инжира и груш, было прохладно.

— Я скоро видимо преставлюсь, — начал он. — Сам понимаешь, годы, хронические болезни, нелегкая судьба и все такое. Поэтому, внучок, слушай и не перебивай. Мы с твоим родным дедом Василием по прозвищу Великий, были близнецами. Вместе работали, охотились, женились и в армию призвали нас вместе, в царскую гвардию. На службе мы отличились в стрельбе, как потомственные охотники. На показательных стрельбах выбили приз, за что Государь Николая Александрович лично даровал нам унтер-офицерские погоны, дворянское звание и по пятьсот золотых империалов из царской шкатулки. Государь лично призвал нас обоих служить при Дворе в охране ближнего круга.

— А почему отец мне об этом ни слова? — громким шепотом, с оглядкой, просипел я.

— Ну тут всё и так понятно, — сказал дед, похлопав меня по плечу. — Он ведь у тебя крупный начальник. Представляешь, что бы с его карьерой случилось, если бы всплыли эти факты — дворянство, служба у Царя в личной охране, раскулачивание и прочее… Его бы репрессировали, а вас с мамой, как семью врагов народа, сослали бы в «сибирские курорты».

— Да уж… — согласился я.

— Ты на отца не обижайся. Он для семьи, ради вашей безопасности так себя скрутил… — Дед сжал кулаки. — Так наступил на горло своей совести!.. Ему не позавидуешь. А я тебе всё это рассказал для того, чтобы ты не был «Иваном, не помнящим родства», а помнил деда-героя, родичей репрессированных, да чтобы молился о их упокоении, записки в храм подавал. А как помру, я бабку твою — он показал пальцем за спину, — к тебе пришлю. Слушайся ее и учись… быть человеком. Вот для чего я затеял эту пирушку с примирением... Ты и меня прости… за этот бытовой терроризм.

Это осталось в записи, но как учил тренер, впоследствии всплыли те самые надстройки воспоминаний, те самые ассоциации, помогавшие понять, простить и принять.

По окончании службы, Василий Великий был отправлен домой, к жене и детям, Георгий же почувствовал, что ему необходимо остаться для продолжения охраны венценосной Семьи — у него самого тогда еще не было детей, а предчувствие надвигающейся беды осталось. Когда произошло великое предательство Государя его генеральским окружением, Георгия подхватила волна Белого движения, лидеры которого надеялись на возвращение прежнего порядка. Только, не получив благословение Церкви, белые отступили и были подвергнуты вполне ожидаемому разгрому.

Георгий, волею судеб, попал в услужение военному атташе в Париже графу Алексею Игнатьеву, который перевел двести миллионов золотом на личный счет и едва успевал отгонять мутных просителей поделиться средствами государственной казны. Когда очередной вымогатель коварным змеем пролезал в кабинет атташе, из-за спины графа вырастал двухметровый гигант, молча приближался к жулику, вытесняя своим могуществом сребролюбивое непотребство вон. В этом тихом гвардейце внутри чувствовался такой несгибаемой силы стержень, что никаких слов не было нужно.

Георгий вместе с графом испил всю горечь предательства и нищеты. Не позволяя себе хотя бы копейку потратить из казны на житейские нужды, граф с супругой и Георгием жили в предместье Парижа, выращивали грибы и зелень, продавали в рестораны — тем и жили.

Только в 1937 году Советы признали Игнатьева и вместе с его миллионами приняли на довольствие. Георгий был неотлучно с ним, потому и остался в живых. Его сиятельство поблагодарил верного стража, повелел вернуться к семье, чтобы как-то устроиться в новых реалиях и продолжить служение, хотя бы на молитвенном уровне, в качестве верного слуги державного устройства, ожидая возвращения на Престол грядущего монарха.

Во время того разговора я испытывал пронзительный стыд. В то время, как я впитывал каждое слово деда, мои глаза не могли оторваться от старинной фотографии в рамке на стене. Оттуда на меня смотрела девочка необычайной красоты. В её лице таилась грусть. Отчего же? Если ты красивая, подумалось мне, неужели это не дарит радость? Да если бы я был таким же красивым, что глаз не оторвать, я бы только и делал, что смеялся с утра до вечера и радовался жизни. Дед Георгий, заметив моё внимание к фотографии, похлопал меня по плечу и тихо сказал:

— Это ангел.

— А где же крылья? — спросил я. — И видел на картинке, у ангелов еще бывает меч, крест, только забыл в какой руке что держит, потом волосы длинные, одежды белые.

— А у нас такой вот ангел. — также тихо произнес дед. — Нашего рода, а значит и твой.

— Почему она… этот ангел такой грустный? Ей… ему плохо? Да?

— Она была дочкой барина, которую вывозили из города в поместье на свежий воздух. Так что ты правильно заметил — девочка болела чахоткой. Она умирала, знала, что умрет, потому и была такой печальной. Мы с твоим родным дедушкой по молодости были влюблены в нее. Даже дрались на кулаках за право называть ее невестой. Потом девочка умерла, и стала нам сниться. Обоим. Она благодарила за любовь и говорила, что будет нас охранять. Так она и стала ангелом-хранителем нашего рода. Своей болезнью, божественной красотой и тихим нравом она заслужила это право.

Видимо тот образ девочки-ангела глубоко запечатлелся в душе мальчика. С тех пор он, то есть я, подсознательно искал в девочках, девушках такую же печальную красоту.

Впрочем, этот феномен настолько таинственно важен для меня, что лучше перенести рассмотрение его на ночь. Следующую ночь.