Страница 3 из 32
Случился со мной инсульт, или как говаривали в старину удар, или как называется такой удар — инфаркт мозга. Мало что помню, из того, что произошло тогда — несущаяся с воющей сиреной скорая помощь, спокойные врачи, инвалидное кресло с колесами, палата реанимации в неврологическом отделении больницы — и моё обреченное спокойствие, и мысль в голове: «значит так нужно». Первое время просто лежал в кровати с капельницей у изголовья, пока сестры что-то кололи, что-то измеряли. А вот когда врач, заполняя анкету, листал паспорт, спрашивал меня кто я и откуда, тут-то я и понял, что почти ничего не помню. Поначалу-то меня это вроде даже развлекало. Я словно заново родился и был готов забыть всё, что мешало жить и спокойно спать. Например, смотрел на врачей и сестричек в белых одеяниях и думал: вот бы и моя забытая жена была бы такой заботливой и аккуратной, во всем белом. Но потом, впадая в «сонную лощину», всплывая из омута на поверхность и вновь погружаясь во тьму, до меня дошло, что «ничего такого» забыть не удастся, и придется вспомнить, ну хотя бы самое необходимое.
Тогда-то я и удивился такому феномену: память разума, память души и тела существуют порознь и вместе, помогая мне вальсировать и нырять, чередовать и тасовать те события, факты, слова и целые страницы прочитанного, которые даже если и хотел забыть, но они назойливо поднимались со дна и «вставали предо мной как лист перед травой». Но и тут спасительное «значит так нужно» успокаивало и сообщало надежду на восстановление. Вспоминались сначала сам дядя Борис. затем длинные беседы с ним, причем слово в слово, даже с оттенками интонаций и настроений, и даже музыкальный фон или бормотание телевизора в углу. Передо мной в тонком сне появилась тетрадь с записями, медленно, методично перелистала себя саму — и эта «мультипликация» озарила спасительной мыслью: да у меня же есть дневник, и там есть все что нужно!
Неделя в больнице промелькнула как пара выходных дней. Я рвался домой, в первую очередь к дневнику, к рабочему столу, за которым провел не одну тысячу часов напряженного умственно-душевного труда…за что и получил удар, инфаркт мозга, инсульт. Как говорил, прорычал, один из полковников военной кафедры: пр-р-р-работал. Я наслаждался в первую очередь птичьими концертами за окном, игрой света и сочных красок в ночной небесной вышине, и тому покою, который разливался по телу и в душе с привычным рефреном «значит так нужно».
Как принято в современной медицине, мне выписали горсть таблеток с грозным предупреждением: долго будете принимать, очень долго. К тому же, веселый молодой врач предупредил, что второго инсульта я не переживу, поэтому «чтобы я вас у меня больше не видел» — это еще больше взбодрило и сообщило дальнейшему отрезку жизни дополнительный стимул. К тому же мне была рекомендована восстановительная средиземноморская диета с рыбой, курицей, креветками, зеленью, оливками, сладким перцем и соком. Выдали на руки результаты обследований, из которых выяснил, что память моя вследствие полученного удара, срезана на пятьдесят три процента, что соответствует сужению кровеносных сосудов и как следствие — пьяное головокружение как от трех бокалов шампанского на балу у губернатора, в окружении милых дам, в вихре вальса по вощенному паркету под живой оркестр медных духовых инструментов. И что самое приятное — почти бесплатно. Однако, если «не переживу» нужно поторопиться, вспоминая мудрые слова: чем меньше заботишься о себе сам, тем больше о тебе заботится Бог.
Первое, что я сделал, войдя в дом, поискал дневник. Не найдя многострадальную тетрадь, даже не удивился. Кажется, был заранее готов и к такому исходу: ну нет и ладно.
Переодевшись, засунул в дальний угол вещи, еще пахнущие больницей, занял боевую позицию в положении полулёжа на ортопедическом кресле. И как пишут в психологических романах, глубоко задумался. Погрузиться в мысли так, чтобы «глубоко» не получилось. Я поднатужился, как во время поднятия штанги, но безрезультатно. Мысли разлетелись в испуге, память так и осталась нетронутой где-то там, в фиолетовой толще воды, мне пока недоступной. Блеснула мысль: да что ты страдаешь на ровном месте! Если нет вдохновения, значит так и надо, значит и не нужно оно — это таинственное движение духа. Я сник, расслабился, помня слова из прошлого: освободи мускул — сила в покое. И вдруг покой нахлынул как теплая волна в предзакатном купании на море, в августе.
Мне вдруг стало так хорошо полулежать в удобном кресле в полной тишине, осознавая абсолютную тупость и вопиющую немощь. С пустой головой, при почти уничтоженной памяти, омытый теплой волной, превратившись в новорожденного. Подумаешь, исчезло всё прошлое — зато впереди полная чистота. Это как натянуть холст, загрунтовать белым и прежде всех дел замереть, полным неясного предчувствия. И так не хочется уничтожать эту непорочную белизну своей почти сумасшедшей фантазией, так жалко нарушать максимум потенциальной энергии, превращая её в кинетическую, суетную, так называемого «самовыражения». Ты замер на точке начала всего и вся и растягиваешь этот миг вечности, пока что-нибудь не заболит, пока грубые звуки не внедрятся в сладостную тишину, пока не опустишь руки, освобождая мускул, чтобы вкусить силу покоя.
Как там у пророка Исайи: «Трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит» (Ис.42:3)». В тот сакральный момент моей судьбы, надломленной как трость под ураганным ветром, — да, именно тогда и не позже — у меня в гостях появился Борис. Он зашел попрощаться и напоследок одарить ценными указаниями. Очень любил этого человека, но в тот миг отнесся к нему как к досадной помехе. Словно к его приходу, вспоминал в больнице записи в моем дневнике, чем не очень-то удовлетворился. Сумбур, отрывочно, сплошные повторы, флэшбэк, сны, молитва, мечты, путешествие по времени и сквозь пространства, мистика, пророчества, экскурс в историю, смерть, воскрешение.
Борис влетел в комнату, отмахиваясь от приветствий и объяснений и сходу выпалил:
— Видел тебя, как ты сидишь в любимом ортопедическом кресле с дневником в руках и терзаешься сомнениями! Пока ты «плавал» в больничке, я перелистал тетрадку. Вот она! — он достал из портфеля тетрадь и помахал перед моим лицом. — Это я у тебя изъял фолиант на время. — И вот, что имею сказать! — Он показал пальцем на записи. — В принципе, это можно издать даже в таком виде!
— Мы же договаривались, — устало возразил я, — никаких изданий, тиражей и прочих убийственных телодвижений. Как сказал мой духовник, твои слова есть, а тебя нет. Если бы я писал с оглядкой на издателя, ничего бы у меня вообще не получилось.
А вот один «флэшбэк», из числа многих, как мне представляется, весьма интересный.
Прогуливаясь всей семьей по набережной Сочи, нам повстречался «мощный старик». Он своим торсом борца перекрыл нам движение, стоял руки в боки, глядя на отца исподлобья. Несчастный папа, не зная что делать, глубоко вздохнул и заикаясь произнес:
— Познакомьтесь, друзья, это мой дядя Гриша.
— За Гришу я тебя еще ремнем отхожу, — сказал тот с улыбкой. Повернулся ко мне, к маме, обозначил легкий поклон и представился: — Родной брат вашего деда, Георгий Иванович, собственной персоной!
— Простите, да, Георгий, — исправился смущенный отец.
— А теперь, господа-товарищи, — продолжил двоюродный дед, — немедленно все ко мне в гости! Отговорки не принимаются.
Схватил маму под руку, меня за потную ладошку и повел к стоянке такси. Отец нехотя следовал за нами. Посадил в машину с зеленым огоньком на лобовом стекле и, хлопнул водителя по плечу: