Ночная книга

— Ты хоть имя его святое открой, — прошептал я укоризненно.

— Не имею права, — после долгого молчания сказал отец. — В записке могут подсмотреть. Так что о его упокоении молись по формуле «имя его Бог весть», или как-то так. — И после очередной долгой паузы: — Да и еще!..

У меня невольно сердце скатилось вниз, тупо ударившись о дно грудной клетки.

– Когда простишься со мной, – он запнулся, прикрыв рот ладонью. – Кажется, я проговорился. Впрочем, это уже неважно. Так вот тебе мое слово: собирайся и возвращайся на Родину. Я с нашими русскими единомышленниками договорился, они посодействуют. Кстати, один из них – тот писатель, книгами которого ты зачитывался.

От последних слов я вздрогнул и сразу приободрился. Очень уважал его и давно мечтал познакомиться лично.

Отчет о проделанной работе

Попрощавшись с отцом, верней с телесной его ипостасью, душевная константа навсегда останется со мной, я уехал к монаху в его тихую келью в лесу, чтобы написать нечто вроде отчета моему наставнику. Я имею в виду, автора книг, по которым жил, с которым советовался. Ну и самому разобраться в том, что натворил было нужно, особенно с помощью игумена Сергия.

Мне всегда нравилось состояние полета. Душа отрывалась от болот земли, взмывала ввысь, парила, летела туда, где в ней в данный момент больше всего нуждались. Называл это движение не иначе, как следование велению промысла, наверное, несколько лукаво, зато красиво. Ну и, разумеется, за такого рода порывы души получал по репе головы ни раз и не два, потому как своеволие, гордыня ума, прелесть и прочее. Одно успокаивало моих наставников — все ж таки хулиганства такого рода случались не так часто, как хотелось бы мне.

Один из таких полетов случился недавно. Если честно, политика, новости дня, происшествия меня почти не интересовали. Не видел я в том искомого промысла, зато суеты, нагнетания страха, лжи — сколько угодно. То есть стяжания мира — нет, а именно это состояние души более всего занимало меня. Но тут сразу несколько событий указало мне на необходимость обратить внимание, поучаствовать, вмешаться. Сначала трижды в покой моей души ворвалась тревожная мысль — начинается война. Ну в том, что войны на земле идут постоянно — не новость, а скорей привычное состояние истории. Да и войны, землетрясения, мор предсказывали и Писание, и пророчества святых, и даже не вполне уважаемых аналитиков. Ужас, конечно, но даже к этому привыкаешь.

А тут приходили сообщения о войне в нашем Русском доме. Малороссы совсем свихнулись и возмечтали русский народ спалить атомным огнем. А еще ко мне зачастил один знакомый друг, стихийный анархист, как он себя представлял. Борька подловил меня за употреблением борща в русском ресторане, отодвинул от меня тарелку, выдернул из руки ложку и, выпучив глаза на выкате, выпалил мне в лицо:

— Тебя что, совсем не волнует то, что началась священная война?

— Волнует, — как можно тише и спокойней ответил я. — Даже молюсь непрестанно о победе нашего воинства и даровании мира.

— Ты серьезно? — зашипел он, смахивая пот со лба. — Хочешь отсидеться в тылу, пока фашисты наших бьют?

— Ты по-прежнему считаешь молитву чем-то маловажным? — продолжил я давнишний наш спор.

— Знаешь что, — хлопнул он рукой по столу, да так громко, что в нашу сторону устремились мэтр и официант. — Иногда нужно к молитве и дела реальные подключить. Думаешь, тебе совесть позволит шти хлебать?..

— Борщ, вообще-то, — уточнил я, показав на тарелку с ярко-красным содержимым.

— Тем более! — рявкнул тот. — Продолжим! …В то время, как наш народ кровью истекает?

Отогнав мэтра с официантом энергичным жестом ладони со стодолларовой купюрой, Борис перегнулся ко мне через стол и свистящим шепотом произнес:

— Я уже все выяснил, переговорил с кем нужно, денег у бати свистнул, короче — завтра едем! На боевые позиции!

В голове просвистела песенка Высоцкого, переиначенная под мои реалии: «Вижу я, что Борь в тоске, а он в тоске опасный, я хлебнул еще борща и сказал: «Согласный!»

…И снова меня подхватил ветер перемен и унес в светлые дали. Какое там взять благословение — даже мысли такой в голове не мелькнуло. Зато вот это состояние опьянения! …Или пленения?..

Как известно, дела, творимые без благословения, вершатся обычно быстро, без нормативных искушений. Посему, уже через несколько часов мы с Борисом, в сопровождении еще одного чумного героя-анархиста, весело-пьяно тряслись на броне опаленного огнем БТРа по дорогам в рытвинах и воронках от взрывов. Сколько стоило Борису арендовать броневик, угнанный у супостатов, даже не мог представить. Юный парнишка с такой любовью заботился о своем бронированном друге, даже перекрасил за свой счет, заменив нацистские трезубцы на красные звезды — это внушало уважение.

Боря всюду представлялся военкором какого-то солидного очень зарубежного издания. У него были удостоверения, две камеры, автомат, бронежилет и мощный бинокль. На подъезде к фронту, участились обстрелы нашего броневичка, пули свистели над головами, моя молитва строчила как пулемет.

Когда мы подкатили на полной скорости к траншеям со стреляющими вовне солдатами, командир, во-первых, удивился, что мы вообще живыми добрались, а во-вторых, немедленно погнал нас прочь, мол шуруйте отсюда, нам не до вас.

Да как же так — побывать на войне и не пострелять в неприятеля! И Боря, одарив солдатиков сухими пентагоновскими пайками, водкой и позаимствованным у того же паренька пулеметом с полным боекомплектом, приказал водителю откатить броневик в кусты, а нам велел прыгать в траншею. Я конечно в первую очередь взял у Бориса бинокль, пытаясь изучить сектор обстрела, прилип к окулярам с резиновыми наглазниками…

То, что удалось рассмотреть в сильную цейсовскую оптику — это запомнится навсегда. Лица мужчин, недавно бывших братьями-славянами превратились в мерзкие звериные рожи. Глазами этих чудовищ на меня глядел князь преисподней, и ждать от него пощады не приходилось. Это же надо, подумал я, всего за несколько лет, целый народ зомбировать до состояния черного безумия. Вспомнились слова голливудского режиссера триллера — из ваших глаз должна смердеть преисподняя! Из глаз наших противников по ту сторону «ленточки» она точно смердела…

Э, нет, небратья, пожелавшие нашей смерти, отныне от нас вы тоже пощады не ждите! И мы принялись стрелять чем попало в неприятеля, не жалея боеприпасов…Пока не раздались взрывы мин, пущенных из минометов, которые засыпали нас землей и оглушили. Едва выбравшись из завалов грунта вперемежку с бревнами и фрагментами окровавленных тел, оглянулись и увидели, что наши пошли в контратаку. Поспешили и мы за ними вслед. Пули и осколки свистели рядом, горячие взрывные волны сотрясали все вокруг. Мы ничего не понимали, действуя по наитию, в ушах стоял свист, страх сменился кипением адреналина в крови. Справа от меня рычал отборным сквернословием матерый воин, слева — жалобно попискивал Боря с коллегой по анархизму. Мне ничего не оставалось как молиться той самой молитвой отчаяния, которая всегда выручала в смертельной опасности.

Но вот рядом со мной взорвалась мина, под свист пуль я запнулся, упал, встал и снова упал, потеряв автомат. Ноги меня не слушались. Огляделся. Рядом справа лежал бородатый солдат и смотрел на меня в упор раскрытыми печальными глазами. Вместо ноги, руки, половины черепа у воина — бордовая каша. Я весь в крови — его, не моей. Командир велел двоим сержантам затащить нас в укрытие, приказав не высовываться, а то он лично нас пристрелит. Оказывается, из-за нас погиб самый старый ветеран — он прикрывал нас как мог, отводил от мест, основательно пристрелянных врагом, а когда разорвалась мина, своим телом закрыл меня от града осколков.