Ночная книга

Прежде чем сесть за стол, взяли благословение у священства, от корки до корки проштудировали дневниковые записи Михаила, мои наброски — и надолго погрузились в молчание.

— Как мы будем писать, — сам себя спросил Миша, — вместе, по очереди, вслух, каждый в своей пещере?

— Пока не знаю, — сам себе ответил я. — Но уж точно, по вдохновению Духа Святого, с помощью ангела-вдохновителя, на основании твоей информации, нашего жизненного опыта. Не думай об этом, такая мистика бытия, сама найдет способ изложения, путь к сердцу — и самое главное — возможность «глаголом жечь сердца людей». Сам знаешь, на миллион среднестатистических граждан сейчас, в лучшем случае двое-трое молятся о даровании нам царя, при гробовом молчании высшего руководства. Так что пойдем как в чаще лесной, продираясь сквозь шипы, колючки заблуждений возлюбленных современников.

— Ой, чтойта робею аз есмь, — признался Михаил. — С такими корифеями писать не приходилась.

— Ты это брось! — прошипел я. — Здесь нет ни учителей, ни учеников — оба мы ничтожества перед всемогуществом Слова, как Бога, Его всеведением и величием Его промысла. Так что сравняемся на мизере, а я еще и помолодею с твоей помощью. Если не телом, то хотя бы мысленно.

Как это часто бывает, первая строка родилась сама собой, потянув за собой целую цепочку идей, мыслей, воспоминаний — и пошла работа!..

Часть 4

Утренняя книга

Дверь — она всегда разная. То огромные ворота величественной крепости, а может и портал в неизведанное будущее, то стальная круглая сейфовая дверь, закрывающая вход в банковское хранилище; а бывало простенькая щелястая калитка на скрипучих ржавых петлях, или скажем люк лаза на чердак — но всегда это граница между прошлым и будущим. Сейчас — именно в сей (нынешний) час (как крупицы суток) — дверь, сквозь которую я проник, имела вид солидный — монолитное дубовое полотно с литым бронзовым креплением. Как всегда, дверь за моей спиной закрылась, отсекая возможность побега, при этом открывая таинственную перспективу пути в будущее.

По длинному коридору меня вели двое дюжих мужчин в черном, ограничивая мои виляния из стороны в сторону крутыми плечами, видимо, не особо доверяя мне, подозревая желание сбежать куда подальше — на волю, на свежий воздух, где попискивают малые детки, поют песню вечной женственности такие уютные мамы, чирикают воробьи, воркуют голуби. По мере приближения к прозрачной двери, за которой меня ничего хорошего не ожидало, в воздухе нарастал тошнотворный запах формалина, от которого першило в гортани и смертельно тосковала душа.

Ну вот меня и доставили в помещение, обложенное белым кафелем с единственным служителем, который успел к приходу важного клиента к важному телу наскоро выпить-закусить. И.О. Харона вытянулся в струнку, затем вздрогнул, в два прыжка подскочил к разделочному столу, изящным жестом открыл по самую грудь лицо бывшего человека, устремленное к потолку, перекрытию, небу, презирающего прошлое, терпеливо пережидающего настоящее. Харон перестал жевать, пара сопровождающих лиц вежливо отступили на шаг от меня — и я, мысленно перекрестившись, чтобы не грохнуться в обморок, взглянул на то, что открылось моему трусливому взору.

На миг показалось, что смотрюсь в зеркало — так это бледно-желтое лицо напомнило меня самого, скажем с утреннего недосыпа. Захотелось поговорить с ним, хотя бы мысленно, только вот незадача — у этого человека при жизни было несколько имен, которое из них настоящее неизвестно, поэтому называл его Брат. Да, это был мой персональный брат-близнец, с которым я виделся лишь несколько раз, да и то под грифом секретности, издали.

Мне было известно, что он является официальным лицом нашей финансовой империи, по сути, мой двойник, которому не сегодня завтра суждено взять на себя удар наших конкурентов или врагов. Ну или пулю в висок, или взрывную волну, или каплю сладкого цианида в порцию тридцатилетнего виски. Знал ли Брат о своей неминуемой участи? Скорей всего догадывался, иначе к чему было жить, так интенсивно испепеляя себя. Да, у нас в семье это нормально — долг превыше личного, честь превыше суетного, каждый на своем месте служит великой идее возрождения монархии в родном Отечестве. Вокруг нас враги, мы под защитой наружной толерантности, в любой миг готовы исполнить свой долг, не жалея живота своего. Многое от меня таилось по мрачным углам кабинетов наших дворцов, кое-что открывалось постепенно, до чего-то догадывался сам — но полную картину от меня скрывали, видимо, для моего же блага, в целях моей безопасности.

Только однажды Брат позвонил мне, скорей всего случайно, невесть откуда и без какого-нибудь повода. Я было решился задать ему сотню вопросов, но был оборван очень обидной фразой: «Не лезь не в своё дело, позволь взрослым решать что и как, а ты сиди в своей песочнице и не возникай, целее будешь». И вот стою у бездыханного тела человека, который так на меня похож, но ничего кроме стыда и пустоты в душе в себе не наблюдаю. В голове тупо бьётся мысль — он погиб вместо меня. Значит и жить мне отныне за двоих.

В ту минуту, когда на меня обрушилось жуткое вселенское одиночество, когда я ослеп и оглох от абсолютного бессилия – тогда-то и появился отец. Я понял, скорей сердцем чем умом, что он пришел сказать нечто важное, сказать и уйти уже навсегда.

– Вот и завершился для тебя, сын мой, подготовительный этап твоей жизни, – произнес он медленно и членораздельно, чтобы я в моем состоянии смог понять и запомнить каждое слово.

– Я так понимаю, – прошептал я, – отныне всё, чем занимался мой брат, ляжет на меня?

– Да, сынок, именно так. – Он поднял палец. – Но я тебя должен успокоить и обнадежить. Мы с твоим братом, а также с целой армией экономистов и адвокатов, создали высочайшую степень защиты наших активов и… тебя самого.

– То есть, мне не придется, – произнес я с надеждой, – подобно брату, входить в управление компаний, шляться по приёмам, кататься на яхтах и спорткарах, плясать в клубах?..

– Нет, – сказал отец. – Мы своё отплясали. У тебя отныне одна задача – передать наши активы той стране, для которой мы всё это зарабатывали.

– Надеюсь. России? Не какой-то там Британии, Америке, прости Господи, Франции?

– России! – четко отпечатал отец. – Для нашей Родины-матушки мы жили, трудились и, надеюсь, умрем достойно. – Отец опять повысил голос. – И здесь так же мы разработали неубиваемую систему защиты высочайшей степени надежности. И ты, сын, со своей стороны, тоже принимал посильное участие в нашем великом деле.

– Какое же? – удивился я.

– Самое трудное и на первый взгляд скучное, только мы все без твоей поддержки ничего не смогли бы сделать. Твои поездки к английскому владыке, американскому святому, дебаты с так называемыми белогвардейцами, твои сумасшедшие вылазки в Россию, наконец духовное окормление нашим уважаемым монахом. Ну и как следствие, держание щита и меча духовного – пост, молитва, причастие – ты их держал неукоснительно, я знаю…

– Но, отец, – проворчал я, – что в том особенного? Я жил, как нормальный христианин. Никаких подвигов за мной не числится, да и от монахов моих я регулярно получал подзатыльники. Они меня считали теплохладным, самовлюбленным лентяем.

– Мне известно, кем они тебя считали, и какие подзатыльники ты от них получал, – с улыбкой мягко произнес мой строгий отец. – Благодаря твоим крошечным, с твоей точки зрения, подвигам, мы до сих пор живем и трудимся на благо Родины.

– Не все, – напомнил я отцу, вспомнив мое стояние над телом Брата.

– Да, не все, – согласился отец. – Но давай останемся христианами и в сей печальный миг. Коль уж был такой промысел насчет твоего брата, значит именно так и нужно. А почему, нам станет известно, скорей всего, после нашего ухода. Уверен, там – он показал пальцем на иконы, – открываются все тайны. А пока – верим и надеемся.