Ночная книга

— Да, в тумбочке посмотри, — бросил он через плечо. — Синяя книга с закладкой.

— Эй, а мной когда займешься? — спросила Маргарита откуда-то сбоку.

— Ты еще здесь? — проворчал я. — Скажи, а я тебя звал сюда?

— Да уж, от тебя дождешься… — взмахнула она рукой.

— Слушай, я тебя очень прошу, — взвыл я, воздев руки горе, — пожалуйста, уезжай домой, не мешай мне. Не до тебя.

— А я чо, — скривила она губы, — я туточки отдыхаю-загораю и тебе не мешаю. — Отвернулась и пошла в противоположную сторону. Я же к своему стыду, смотрел на ее пластичный силуэт и оторваться не мог.

Поколение победителей 2.0

События ушедшего дня продолжились ночью, чудесной южной ночью, так сказать в образе виртуальном, но тем не менее торжественно-бравурном. Итак, как сказано в пророчестве преподобного Серафима, грядущий царь явился народу подобно Спасителю на полотне Иванова «Явление Христа народу» — буднично и чудесно одновременно. Те ждуны, внутренние супостаты, нефтесосы-казнокрады, что пошустрей, успели сбежать из России в сторону местности, в которой объявился ихний властитель-антихрист. Остальные, как всегда понадеявшиеся на «авось пронесет», занесенные в опричные черные книги, сосланы на вечную мерзлоту, уничтожены, подверглись самоубиению. Как уверял Серафим Саровский, пролилось много крови, черной, очистительной — народ вздохнул свободно, распрямился, возвеселился. Мы ходим по опустевшей столице, выбирая дом для проживания. Так чтобы и район потише и вид из окон обширней. Верные царю люди получили награды, достойную службу, охрану и прислугу. Прозревший в откровении Иоанн Кронштадтский, с небес наблюдал вместе с ликующим народом, как со всех сторон плывут «все флаги в гости к нам», не только в гости, но и на постоянное жительство, охваченные всеобщей радостью победы, готовые служить долгожданному царю, великому, справедливому, истинному божиему посланнику. Удерживающему жизнь на земле в русле Божиего промысла. Исчезли хронические болезни, ушло в позорное прошлое уныние — благодать Божия, подобная утреннему весеннему солнцу, веселит сердца, вдохновляет на подвиги, зовет на покаяние, дарит пасхальную радость.

Меня же посетило неожиданное недоумение. Напоминаю ангелу, Старец мне говорил, что меня возьмут от земли или до начала третьей мировой, как ослабленного, или произойдет со мной некое чудо-чудное тотального перерождения от болезного полутрупа — в здоровяка, которому жить до ста лет, не тужить, и царю служить. Так что же получается, рассуждаю про себя, вот я старый, больной, нищий, гонимый щелкопёр, чуть живой — царя не видно, народ о нем и не помнит, устал ждать, я уж собрался преставиться как-нибудь потихоньку, шепотом, без гимна, слез и салюта из двенадцати стволов — а мне тут верховное тайное руководство расписывает некую фантастическую перспективу на полвека вперед… Да мыслимо ли это! Ангел, ты понимаешь, что такое смертельная усталость?

— Отставить интеллигентское нытьё! — вопит мне вестник голосом в интонациях Адъютанта генерала, с хрипотцой деда Георгия. — Да на тебе еще пахать и пахать!

— Отстань ты наконец, — дерзаю напропалую. — Устал я. Просто тупо устал.

— Ладно, отдохни малость, искупайся, позагорай, по тропическим кущам поброди как ты любишь, — милостиво соглашается вестник. — Только вот завет дедов помоги исполнить, да Михаилу чем сможешь подсоби на первых порах и отдыхай. А там посмотрим.

— Помогать мне будешь? — спрашиваю строго-просительно.

— Конечно. Не волнуйся. Всё будет тип-топ.

Вздохнув по традиции глубоко и протяжно, нашел-таки Мишкин дневник в тумбочке и, совершив над собой акт самосмирения путем раздачи парных пощечин по каждой из ланит, открыл мини-фолиант и… словно бросился в пучину бурно-покойных вод.

Когда-то давно, занесенный вихрем информационных потоков, ради экономии времени и пространства, изучил метод скорочтения. Конечно, с тех пор многие навыки подрастерял, — а тут!.. Откуда что взялось… И поднялось. В душе. Усталыми подслеповатыми очами впился в аккуратно выписанные строчки дневника, время остановилось, затем растянулось и растеклось по временам и годам, счастливым событиям и горьким невзгодам. Будто проживал иную жизнь, свою, но и Мишкину. В голове проносились, сверкали и плавно реяли в эфире мистических субстанций мои собственные — и Мишкины — шаги по пути восхождения по лестнице вверх, ведущей вниз, в низины и пропасти смирения.

Там же в голове, а иногда и глубже — в сердце, под слоем мышечного миокарда, то есть в духовной его сердцевине — возникало радостное предчувствие резонанса наших с Мишей мыслей, сомнений, мучений. Вот это «мы в резонансе», давно забытое средь череды предательств — возгоралось мощным пламенем Пушкинского «Пророка» — «глаголом жги сердца людей», «и, обходя моря и земли», разумеется, после того как «исполнись волею Моей». …И мы с Михаилом исполнялись, обходили, жгли — каждый на своем месте и времени, но все же совместно, плечо-к-плечу.

Может быть, ради этих в общем-то невеликих минут пароксизмов братского резонанса… мы с Мишей и были соединены в спонтанный дуэт в том купе поезда, мчавшегося в мрачных подземных туннелях — навстречу яркому утреннему солнцу, слепящему золотыми лучами над сверкающей равниной моря!

Когда на пороге нашей съемной квартиры нарисовался понурый брат мой, брат наш — я был готов броситься к нему на худую шею. Но сдержался. Парень получил очередной урок разочарования от милой аристократочки, и это ему было нужно еще как-то пережить. Поэтому вместо педагогического занудства вроде «а я предупреждал!» — потрясая дневником, разразился «одой к радости», развивая идею пост-резонансного творчества в части написания книги. Нашей книги. Потом тормознул и как старший опытный товарищ спросил:

— Ты понимаешь, насколько капризы милой глупышки меркнут в трясинной ряске по сравнению с нашей великой идеей! — Потом вкрадчиво: — Что, отшила тебя наша – не наша — липовая принцесска?

— Ага, — кивнул он размашисто. — И знаешь, почему?

— Дай, сам догадаюсь! Девочке не понравился номер в отеле, твой фрак и автомобиль? А ты вспоминал ваши детские игры, понимая, что в теле повзрослевшей первой любови ни души, ни любви, ни-че-го, кроме пошлого снобизма. А про миллиарды своей финансовой империи ты даже заикаться уже не стал. Да и не мог.

— Ну да, вроде того… — согласился он. Потом поднял голову, просиял лицом и стыдливо попросил: — Ты что-то грандиозное надумал. Можно еще раз, а то я не всё понял, как следует.

…И я повторил свою идею, распаляясь с каждым словом. …Или разжигаясь… Короче — парень выслушал и сам вдохновился.

— Кстати, нечто вроде этого мне предлагал и покойный брат, и отец, и твой дядя Борис, который вспомнил о твоем дневнике. — Потов смутился и поправился: — Нам предлагал. Нашу книгу.

— Что-то вроде группового сумасшествия, не правда ли? — смешно пошутил я.

— Что ты! — возопил он, хлопнув в ладоши. — Что ты! Какое сумасшествие! Это суперидея, в реализации которой мы грохнем сразу двух зайцев, парочку волков, и легион… этих — ну, ты понял. Давай, жги! Я на подхвате.

— Или форейтором на белом коне, — предложил я свой вариант. — И того, готовься в храм. Помолимся как положено, поблагодарим и благословение возьмем.

Когда мы все как нужно сделали, в нашей милой уютной церквушке произошло еще одно событие. Во время чтения благодарственной молитвы, когда причастники прошли вперед, «совершенно случайно» рядом с Михаилом оказалась девушка в платочке. Она очень красиво крестилась, совершала поклоны — вроде бы, ничего необычного. Только Михаил вытянулся в струнку, на миг окаменел — тут я и понял, что у парня наконец-то разрешилась еще одна проблема. Ну, подумал я сам в себе, уж эта скромная красивая «наша девушка» не только не помешает нашим творческим планам, но и станет доброй умной помощницей. Да еще какой! Почему-то именно такая мысль ангелом слетела с иконы Иоанна Богослова и тихо-мирно успокоилась на моем плече.