Ночная книга

На глаза попалась строка на листе бумаги, исполненная карандашом ночью корявым почерком. Набрал в интернете «начало крестного хода», получил ответ, глянул на часы и опрометью бросился из дому. Остановил такси, и уже через сорок пять минут подъехал к памятнику Героям Плевны. Там выступал последний оратор, который и объявил о начале крестного хода. И вот мы, по ощущениям десятки тысяч лучших людей святой Руси, выстроились в колонну по пять-шесть человек и тронулись с путь.

Проходя мимо торгующих иконами на траве у бордюра, присмотрел себе икону «Царственных мучеников», ту самую, которая кровоточила и благоухала, привезенную из Канады от Зарубежной церкви. С ней на груди я и пошел в плотной толпе народа под песнопения и молитвы, с иконами, хоругвями, крестами. На тротуаре выстроились журналисты с фото- и видеокамерами. На самых больших виднелись лейблы NYT, CNN, BBC, НТВ, ТВ-6, РЕН ТВ. Со всех сторон доносились удивленные: «Это кто? Монархисты? Не всех еще передушили!» и одобрительные: «Добро! Гойда! Любо! Благослови вас Бог!»

Наверное, впервые в жизни я осознал себя частью чего-то мощного, всенародного, Богу угодного. Это ощущение стоило того, чтобы если нужно и пострадать. И в те минуты я был готов к мучениям за Христа, и даже хотел их… Но опять же в моей нагретой жарким солнцем голове прозвучало ангельское: «Ишь чего захотел! Это еще заслужить надо!» Однако вокруг меня начали происходить небольшие чудеса: то одна икона «Феодоровская» замироточит, то икона Царя Николая в царском облачении, то вдруг совершенно необычный образ Цесаревича Алексия. Народ бросался то к одной, то к другой мироточивой иконе, по очереди прикладывались, улыбались, женщины что-то радостное щебетали, вытирали слезы. Когда мы шли под кремлевской стеной в сторону храма Христа Спасителя, от жаркого солнца нас закрыло облако, единственное на огромном синем небосводе. От Москвы-реки в нашу сторону веяло прохладой. А когда я вернулся домой, даже не удивился тому, что моя иконка Царственных мучеников стала благоухать чем-то непередаваемо райским, приятным, цветочным.

Вернувшись домой после крестного хода, я почувствовал острую необходимость измениться. Во-первых, до меня дошло, что я погрузился в несвойственную мне суетность. Я позволил втянуть себя в какие-то скучные разборки с женской гордыней. Во-вторых, тяжестью в сердце нахлынула острая жалость к тем людям, которые отрицают или даже бегут от великой благодати монархии, которая должна навести порядок в нашем обществе, погрязшем в сквернословии, богохульстве, казнокрадстве, убиении лучших сынов России. Встав на молитву днем, продолжил в храме, потом по своему обыкновению обошел три монастыря, заказав длительное поминовение на враждующие стороны конфликта, раздал щедрую милостыню. Не обращая внимания на окружающие насмешки, ползал перед чудотворными иконами, рыдал и умолял Господа взять мои беды в Его чудотворные отеческие руки и всё разрешить мирным путем именно так, как может разрешать спасительное Провидение по Его благой доброй воле. Усталым, но довольным вернулся домой, и вот результат:

— Дорогой, прости меня, пожалуйста, — не скрывая слез, льющиеся из глаз, всхлипывая и подвывая вещала телефонная трубка голосом Моей женщины. — Мне сегодня так плохо стало, думала помру от стыда. Ты не волнуйся, возвращайся домой и живи спокойно, пиши на радость читателям свои полезные нужные книги, а меня прости, прости тысячу раз. И у этой… твоей помощницы от моего имени попроси прощения. Всё, больше не могу… — закончила она разговор и положила трубку.

Та-а-ак сейчас пришла очередь Маргариты. Раздался робкий звонок в дверь. Я открыл и едва успел подхватить ее обмякшее тело. Втащил ее волоком в гостиную, усадил на диван. Она, не поднимая глаз, сквозь слезы, прерываясь на ритмичные всхлипы, приступила к покаянному плачу:

— Прости меня, идиотку самонадеянную, самовлюбленную дуру! Сегодня прослушала по радио, как жена Понтия Пилата упрашивала его не делать зла Иисусу. Там были такие слова: «Этой ночью много пострадала из-за твоих намерений наказать великого Праведника» — что-то вроде того. А я сегодня с утра до ночи страдала. Не поверишь, чуть руки на себя не наложила — так меня тоска скрутила. Чтобы не наделать глупости, вот решила к тебе приехать и повиниться. Я ведь натурально хотела убить твою жену, а тебя за отказ на мне жениться — отдать знакомым бандитам. Думала, они сумеют тебя напугать, и ты согласишься на мои условия. — Поток слез вперемежку с рыданиями и всхлипами прекратился. Она громко протяжно высморкалась, достала из сумочки зеркальце. — Ты не смотри на меня сейчас, пожалуйста, я такая некрасивая. Вон, морда распухла, глаза как у кролика, тушь течет. Ужас! Поделом мне!

Я молча наблюдал за ее потоком сознания и втайне любовался девушкой. В груди кольнула острая жалость к ней и вместе с тем накрыло чувство неминуемой утраты. Я уже стал привыкать к тому, что меня отвергают нынешние доморощенные сатанисты, косящие под православных издателей. В кои веки появилась девушка, желающая помочь, поддержать, в конце концов, влюбленная в меня, что тоже весьма приятно — и тут все пошло криво-косо, отнюдь не так как Богу угодно. ... И вот результат — мы все наказаны. И во рту… «горечь, горечь, вечный привкус, на твоих губах, о Русь!»

— Знаешь, Маргарита, а я ведь тебе очень благодарен. — Она подняла на меня зарёванные глаза и удивленно вытаращилась. — Видишь ли, я не избалован таким вниманием, таким сочувствием, какое встретил в тебе. — Я запнулся, переходя к самой трудной части признания. — Но, увы, мы все пошли не правым путем, а кривым, что ли… Только сейчас я стал понимать, какие мы, в сущности, еще дети! Непослушные, капризные, самовлюбленные… Но мы все-таки дети Божии. Мы — дети света, поэтому Господь по Своей милости не даёт нам окончательно упасть, сломать себе шею и погибнуть в сетях гордыни. И по-отечески, бережно позволяет остановиться, трезво взглянуть на себя и ошибки наши исправить. Я тебе уже как-то говорил, что у нас с тобой ничего не получится. Почему? Да потому, что в основе наших отношений была страсть, подлая своей тщеславной сладостью, разрушительная до смерти. И мы с тобой чудом остановлены и подняты на высоту покаяния. А это именно высота! И это очень хорошо, и это очень правильно, потому у нас ничего в этой жизни нет, кроме покаяния и вот этих чудесных слёз, цена которым побольше чем у бриллиантов. Ты понимаешь, как нам повезло! Да мы счастливые как дети. И дети Божии.

— П-правда? — вымолвила она с трудом. — И ты на меня не обиделся? И ты меня простил? Я ведь убить… хотела… Ох, какая же я дура!

— Конечно простил!

— Какой же ты молодец… Я ведь убить… и тебя и себя… Вот уродина!

Маргарита вытерла лицо салфеткой с лосьоном, встала, прошлась по комнате, достала из холодильника бутылку шампанского, тряхнула ее, убедившись в полноте содержимого и смущенно предложила:

— Там бы с тобой отметить этот праздник примирения. А? Ты как?

— Мы с тобой сейчас поступим так, — произнес я занудно правильно. — Пока я буду собирать вещи, ты вызовешь такси. И я вернусь домой. К себе домой.

— А как же эта дача? Неужели не понравилась? Я так старалась тебе угодить…

— Спасибо тебе, конечно, — вздохнул я протяжно. — Только сдается мне, что здесь должна быть разыграна сцена насилия надо мной.

— Я же попросила у тебя прощения! — воскликнула она, театрально[АП1] заламывая руки.