Ночная книга

Утром на праздничной литургии перед свежепривезенным образом Силуана Афонского, игумен на проповеди процитировал слова из книги «Силуан Афонский»: «Ей, Господи, в Твоей власти творить чудеса, и нет большего чуда, как любить грешника в его падении. Святого легко любить: он достоин.»

По завершении литургии мы стояли во дворе, наслаждаясь зрелищем парящих в лучах солнца паутинок бабьего лета. Вчера крапал дождик, завтра тоже будет, а сегодня Силуан Афонский нам эту погодку дарует, сказал Сергей. И тут настоятель монастыря подвел к нам за руку женщину в черном монашеском подряснике.

— Вы после трапезы в Москву? — произнес настоятель. — Так захватите с собой сию благочестивую деву. Мы с братией из нее, как Господь из Марии Магдалины, седьм нечистых изгнали. Так что чиста, аки младенец.

И в тот миг подняла «благочестивая дева, чистая аки младенец» лице свое — то была Маргарита. Она сделала глубокий поясной поклон и улыбнулась мне своей белозубой голливудской улыбкой. Молчала всю дорогу, только четки тянула. А у меня в голове прозвучали слова из Евангелия: «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и, не находя, говорит: возвращусь в дом мой, откуда вышел. И, придя, находит его выметенным и убранным. Тогда идёт и берёт с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там, — и бывает для человека того последнее хуже первого» (Лк.11:24-26).

Уже в Москве Маргарита, прощаясь повторила поклон, улыбнулась и прошептала:

— Видишь, я для тебя на всё готова.

— Да уж, — только и нашел я чем ответить.

На следующей неделе у меня случились несколько событий, опустивших мое настроение ниже плинтуса. Во-первых, на меня мои партнеры решили навалить долг в полмиллиона. Я на правах директора издал приказ о своем увольнении и ушел в отставку. Во-вторых, наехали бандиты с налоговой инспекцией и адвокатом, отняв почти все деньги, отложенные на черный день. В-третьих, Моя женщина прислала ко мне риэлтора, объявив, что решила на правах хозяйки продать мою квартиру.

И тут — как царевна Лебедь с картины Врубеля, в огромных очах и в бело-золотых одеяниях — явилась Маргарита. Вручила мне ключи от купленной для меня и отремонтированной дачи в Холодове и скромно удалилась. За ней в дом вошли двое грузчиков в алых комбинезонах, помогли собрать вещи, технику, аккуратно упаковали, погрузили в грузовичок, посадили меня рядом с веселым водителем и увезли на новое место жительства.

Ночью я сидел на веранде под стеклянной кровлей, пил чай из электрического самовара, ел бутерброды с нежнейшей ветчиной и салатом, приготовленными приходящей прислугой, — и любовался россыпью ярких звезд на черно-фиолетовом небе. Той ночью, первой из многих последующих, мне очень комфортно писалось и молилось. На душе наблюдался светлый покой, смирение под волю Божию и, пожалуй, благодарность Маргарите. Может действительно, отчитка в Угличском монастыре так ее преобразила!.. Во всяком случае, после всех чудес — езда с пустым бензобаком, бесплатная заправка на исчезнувшей АЗС, чудо с чемоданом от Князя Александра, литургия перед иконой Силуана Афонского после недавнего молитвенного общения с ним на Афонском Подворье — после этой череды чудес я уже ничему не удивлялся, а только неустанно благодарил.

Первой позвонила стюардесса от Старца:

— Батюшка велел сходить на Крестный ход в честь убиения Царя-мученика Николая.

— А сам он не мог мне об этом сказать? — спросил я.

— Нет, — отрезала старуха. — Батюшка больше не звонит, к телефону не подходит, не служит, а только болеет. Сказал, что ему так нужно. Готовится к переходу в вечность.

Заснул полтора часа назад. Маловато, конечно, плохо соображаю. Поэтому записал на листе бумаги «Крестный ход. Сходить» — да и вернул тупую башку на подушку. Сквозь сон вспомнил, что перед тем, как отключиться, читал молитву «О здравии», а тех, кто «О упокоении» — не успел. Наверное поэтому, принялся перечислять имена своих покойников. Ну тех, кто отошел с миром, кто помогал и был со мной добрым, поминал легко. А дальше пошел перечень «ненавидящих и обидящих нас» — эти пошли под номерами, последний под номером 176. На миг они показались мне объятые огнем, оплетенные червями, с выпученными глазами, перекошенными от боли лицами — я дернулся во сне, они пропали из виду. Это еще мне зачем? — спросил я. — Для сочувствия, — был ответ. Понятно, это чтобы не забывал их поминать, не известно еще, куда я попаду после суда, вполне возможно, что пополню их нестройные ряды.

Утром долго не мог очнуться, всё люди из ада снились. Наконец, принял ледяной душ, выпил крепкого кофе и приготовился к новым искушениям. И они не заставили себя ждать.

— Ты куда сбежал? — грозно шипела в трубку Моя женщина. — Я посылаю к тебе потенциальных покупателей, а они приезжают к закрытой двери.

— Я не могу работать в доме, через который идут стада чужих людей, — как можно спокойней ответил я. — Съехал на дачу. Не твою, конечно. Другую.

— Это что, к той лахудре, которой я все волосы повыдергивала?

— Ну, во-первых, не все, — уточнил я. —У нее по-прежнему красивая прическа. А во-вторых, она в отличие от тебя меня не прогоняет из моего дома, а предоставила мне убежище, где я могу работать. Купила дом за городом. На мое имя. И даже прислугу ко мне приставила, чтобы кормить и убирать.

Так как на другом конце провода повисло молчание, я продолжил:

— Сегодня ночью молился о упокоении «ненавидящих и обидящих мя». Их там было 176 – и все в аду. Я бы тебе посоветовал не спешить туда, чтобы пополнить их число. Не забудь, дом христианина является малой церковью, а за разрушение даже малой церкви придется очень серьезно отвечать. И даже не тебе только, но и всем, кто в этом участвует. Пожалела бы людей!..

Моя женщина молча прервала разговор. С той стороны баррикады понеслись писклявые сигналы отбоя. Господи, вразуми её как-нибудь помягче, что-то мне ее так жалко — не чужой же мне человек. А я обещаю молиться за нее сугубо каждый день до самого конца.

Третий звонок был от Маргариты.

— Я тут чего вспомнила! — начала она. — С какой стати, ты моего отца родного называешь «папиком»? Он мой папа. Понял? Он к тебе, кстати, очень хорошо относится, книги твои читает, хвалит. И между прочим, деньги даёт на издание.

— Прости, не знал, — стушевался я. — Передай ему, и себе самой, мою искреннюю благодарность. А ты чего такая взъерошенная сегодня?

— Правда? — пришла очередь и ей стушеваться. — Ну прости и ты меня. Это я от большой и верной любви к тебе. И к твоим книгам. Читателям и жене твоей. Кстати, она не объявила тебе о разводе?

— Нет. И не давали мне благословения на развод. Трое священников говорили, чтобы терпел и любил. Даже если жена закажет мое убийство или сама придет убивать. Такая у нас, христиан, судьба…

— А как же я? — со слезами в голосе вопрошала Маргарита. — Я тебя, в отличие от твоей жены, люблю. И отдавать тебя никому не хочу.

— Видишь ли, я уже отдан, и не кому-нибудь, а Богу. И только Ему одному буду служить.

После двухминутного гробового молчания с той стороны баррикады, я мягко поинтересовался:

— Мне как, освободить этот дом? Кажется, я нарушил твои планы на будущее.

— О нет! Что ты! — возопила дева. — Живи спокойно. Это твой дом. Считай, мой папа его тебе в благодарность подарил. За твои книги. А меня прости, пожалуйста. Я не хотела тебя обидеть. Ну что — мир?

— Миру-мир! — подтвердил я.

Видимо сама того не осознавая, Маргарита прошептала: «Никому тебя не отдам…» и только после этого положила трубку марки Vertu, позолоченную из города Парижа, подарок от самого мсье Пьера Кардена. А я подумал, что все-таки уезжать отсюда придется. Пока это не зашло слишком далеко.