Ночная книга

— Ангел вернул мальчика на землю? — спросил я, — или взял на небеса?

— Вернул, конечно, вернул, поставил на землю, домой сопроводил, да еще и спать уложил, и рядом с кроваткой остался стоять и сторожить сон мальчика. — Бабушка, увидев мои открытые глаза, спросила: — Как ты думаешь, зачем маленькому мальчику Бог открыл эту волшебную тайну?

— Чтобы знал, что он под защитой, — промямлил я.

— Верно! А еще, чтобы он потом всем рассказывал. Ведь он вырос и стал священником. А еще потому, что не каждый ребенок, тем более взрослый способен увидеть ангелов. Ведь как сказано: чистые сердцем Бога узрят. А чистое сердечко далеко не у каждого.

— Бог знал, что мальчик станет священником. Верно?

— Конечно, ведь Бог всё обо всех знает. Даже наши помыслы и мечты. Даже будущее каждого человека и всех людей. Потому, что Он всеведающий.

Удивительно, я увидел этот сон так явно, будто он случился не много лет назад, а сейчас. И бабушка была рядом, и я с ней разговаривал…

А потом подоспело происшествие номер два.

Зазвонил телефон. Никогда эта старшая стюардесса Старца мне не звонила, а тут —получи и распишись:

— Это наш любимый великий писатель? — с явной издевкой проскрипела старуха. И не дожидаясь ответа: — Батюшку нашего положили на операцию. А я звоню по его просьбе может и последней, уж больно плох.

— Что с батюшкой? — крикнул я в трубку.

— А разве она тебе не рассказала, как приезжала к нам?

— Кто она?

— Да эта Маргарита твоя, кто еще! Пока в епархию с отчетом ездила, она гадюкой к батюшке пролезла и наговорила такого, что батюшка слёг. А уж когда я вернулась, встретила эту бледную поганку, и взашей выставила. Ишь чего удумала, без моего благословения к Старцу проникнуть! Заглянула в келью батюшкнну, а он там уже на ладан дышит. Ну я сразу скорую помощь вызвала, и его увезли. А пока я его в машине сопровождала, батюшка велел тебе позвонить и сказать, чтобы гнал ты ее взашей! А как вернулась в храм, так ко мне моя древняя подруга на такси приехала аж из самих Сочей, мы с ней в одном храме служили. Так чего она сказала, наша пророчица Анна! — Выдержав драматическую паузу в двенадцать тактов, она крикнула: — Ведьма она, твоя Маргарита! Она и батюшку прокляла, тебя и всех нас! — На этот раз она обошлась паузой в четыре такта. — Батюшка сказал, что у тебя есть какой-то ломовой приём. Вроде как обойти три монастыря и там заказать длительные поминовения. Так ты уж сделай это, да и нас всех в записках не забудь указать. Батюшка сказал, если пошла такая лютая битва, нужно подключать тяжелую артиллерию. Так ты уж займись, пожалуйста!

Конечно же я не поверил ни стюардессе ни ее пророчице, но таки сделал всё, как велел Старец. Взял такси, объездил три монастыря, всюду заказал длительные поминовения. После Новоспасского заехал на Афонское подворье. Там производили ремонт, но мне удалось прорваться к образу Силуана Афонского. Простоял перед иконой, как перед живым святым — он сквозь слезы «за весь мир» смотрел на меня и дарил мне тот самый мир, о котором написал в своей книге: «Не понимаю, почему люди не просят у Бога мир, ведь Он так нас любит, что не откажет никому!»

Вышел за крепостные стены обители и, весь еще пахнущий афонским ладаном, напоролся на прожигающий взгляд Маргариты. Она сидела в автомобиле и, приспустив боковое стекло, глядела на меня. Мысленно прочел молитву «Да воскреснет Бог…», перекрестил себя, автомобиль — и машина, взвизгнув резиной протекторов, унеслась «в далёкую (не)светлую даль». Но как поведал мне в личной беседе преподобный Силуан: «и такая битва у нас до последнего вздоха, так что унывать нам дороги нет!»

Дальнейшее повествование нуждается в максимальной степени объективизации, для чего необходимо прибегнуть к безжалостному приему отстранения. Взгляд со стороны подобен визуальному лазерному скальпелю, вскрывающему больную ткань событий, чуть не повлекших смертельно опасные последствия столь тонкой страсти, которую обнаружить в себе не так просто. А часто и не желательно, вследствие ядовитой сладости и саморазрушительному оправданию повсеместного распространения в окружающем всепроникающем ментальном пространстве. Не смотря на привычное покаянное самоуничижение христианина, в сердце не зависимо от нас зреет высокое мнение о себе, о наших талантах, стимулирующих наше рвение к вершинам творчества. И не всегда мы способны вовремя остановиться на краю пропасти, поглощающей многие и многие лучшие умы и души современников. О, не зря блаженный Исаак Сирин уподобляет такого пленника самообмана «Псу, который лижет пилу, пьет собственную свою кровь и, по причине сладости крови своей, не сознает вреда себе».

Вот он, наш объект отстраненного исследования — идет по улочке близ Таганки, залитой солнцем, радуется «крошечному, но все же подвигу», который он «поднял». А ласковое солнышко воспринимает как свидетельство своей правоты и верности выбранного пути. И не подозревает несчастный, что впереди его ожидают такие соблазны, что мама не горюй.

Вернувшись из «монастырского круиза», он сходу садится за рабочий стол и, не ведая ни голода, ни холода, пишет свою книгу на волне вдохновения. Завершив четвертую страницу, падает ниц на ложе, бубня под нос затухающее в ночи АлексанСергеечиво: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»

Утром первым делом звонит Старцу. К трубе подходит старшая стюардесса и писклявым голоском докладывает столичному гостю, что де батюшка чувствует себя хорошо, так что не волнуйся и все такое. Ты же обошел три монастыря, спрашивает та на всякий случай и, получив утвердительный ответ, ворчливо благодарит и кладет трубку, пластмассовую красную заклеенную скотчем по продольной трещине.

Сварил себе супчик картофельный с куриным окорочком, окаменевшим в морозилке. До вечера есть не хотелось, поэтому налил в глубокую пиалу и отставил на время. На закате съел холодным без хлеба, чувствуя себя почти что подвижником.

Вечером позвонил Сергей, предложил съездить в Углич на его новенькой «девятке». Третьим согласился влиться в коллектив Семеныч, старый ворчун, фанат собственной «нивы». Как водится, «девятка» Сергея сломалась, «нива» же Семеныча не подвела, о чем всю дорогу тот напоминал молодым и неопытным паломникам. Заправиться нам не удалось ни в Мытищах, ни в Сергиевом Посаде, что Семеныча нимало не смутило. Двести километров мы ехали с пустым баком, на что указывала мигающая красная лампочка на приборной доске, что Семеныча не удивляло: «А в паломничестве такое сплошь и рядом, так что сидите смирно и тяните тропарь святителю Николаю, по очереди». Уже на подъезде к Угличу, среди лесов и болот, появилась заправка, Семеныч нехотя заполнил бак доверху, ему ассистировала милая девочка в мини-юбке, возрастом лет тринадцати, которая от денег отказалась. Кстати, на обратном пути мы эту лесную заправку так и не нашли, на карте ее не было, что еще раз подтвердило наши самые сакральные подозрения, а Семенычу лишний раз удалось проворчать о своем, многоопытном.

На всенощной Сергей вручил знакомому игумену икону преп. Силуана Афонского, за что он позволил нам сбежать из монастыря с ним в дальний скит. Там заночевали, а ранним утром, после трехчасового сна игумен повел нас в лес, где среди густых кустов и деревьев он построил часовню в честь одного знаменательного чуда. Три дня и три ночи мы с двумя монахами молились перед образом благоверного князя Александра Невского, сказал игумен. А что делать, денег не было, мука закончилась, а просить милостыню нам Сергий Радонежский не велит. Выходим после трехдневного моления, заходим в лес, садимся каждый на своем пеньке. У меня на душе смута — что делать, если помощь не придет? И тут, — игумен показал рукой на левый кустарник, — выходит оттуда деревенский мужик в телогрейке и в кирзачах, ставит передо мной чемодан и уходит. Открываю кейс, а он полон долларов. Глянул на икону благоверного Александра — да это он же мне чемодан вручил, узнал того мужичка. Мы на те доллары асфальтовую дорогу проложили, трапезную с кельями построили, оба храма восстановили. Когда прикладывались к чудотворной иконе, от нее веяло тонким благоуханием. А еще рассмотрели на почти черном холсте, что изображен там Великий Князь не как воин, а смиренным монахом в схиме, с опущенными долу очами.