Ночная книга

— Но, как говорится, осадочек остался. Так что лучше мне домой. «Дом, милый дом!»

Вернувшись в милый дом, обнаружил идеальную чистоту, уют и полный холодильник продуктов — эдакие специфические плоды женского покаяния. Принял душ, смыл с себя прошлые пыли, тенета, тревоги, и с легким сердцем встал на благодарственную молитву.

Забрался я на свой холм, который сам того не подозревая ношу с собой. И если честно, забраться на его вершину не всегда так уж просто, но надо. Зачем? Хотя бы для того, чтобы на время остановиться, оглянуться и протяжно вздохнуть. Для того, чтобы сбросить с плеч сети суеты, из головы — планы и желания, страх и осторожность, из души вытрясти суетную мудрость и самолюбие.

И вот я уже здесь, где веют теплые ветры, звучит тишина, и неприлично громко стучит сердце. Отсюда видна почти вся земля, над головой реет небосвод, здесь как нигде хочется думать о высоком. Всё способствует тому.

Итак, вечерние сочные краски заката постепенно тают, уступая время и пространство ночной звездной тишине.

…В ту ночь мы с Сергеем ехали в Малиновку, где сожгли часовню. Сергей говорил о той благодати, которую мы просто обязаны стяжать, ввиду мученичество часовни, как символа христианина. Там дальше что-то было о том, что если дом верного есть домашняя церковь, если часовня вместо нас претерпела мучение, то значит и мы станем причастниками скорби. Под размышлизмы нашего форейтора смирения я погружался в теплые воды покаянного омута, где мне было уютно, как младенцу в утробе мамы.

Вдруг форейтор, сам того не ведая, свернул направо, на сухой площадке рядом с деревенской избой остановился. На мой вопрос, почему сюда, он пожал плечами и зашел в открытую дверь. В сенях стоял старичок. В его руках висела на витой ручке корзина с едой. Это кому? Сергей услышал ответ, сел в машину, и мы тронулись в путь. Сначала встали на пригорке, разделись донага, босиком прошли по мосткам к струе хлещущей из трубы воды. Напротив, в свете включенных фар обнаружили гору, истекающую струями воды. То была святая вода. Мы по очереди зашли под свою струю, нас потрясло вибрацией, обожгло ледяным очищением. Вышли из-под воды веселыми, потрусили к машине. Рядом с нашей «девяткой» стояла другая машина, внутри пьяная молодежь слушала громкую музыку, они кричали, но наружу не выходили. Почему как ты думаешь, спросил я форейтора, на что он пожал плечами и стал быстро одеваться.

Однако Сергей тронул стального коня, мы доехали до вершины горы, напротив той, струистой. Постучал в дверь хижины, наполовину утопленной в землю, пробубнил «молитвами святых отцов…» — получив отзыв, мы вошли, погрузившись в ароматную тишину. Сергей поставил корзину на стол, поклонился тому, кто сидел на крошечной скамейке в углу. Получив благодарность, мы услышали благословение вернуться сюда поодиночке, «когда будет спрос».

И вот однажды меня занесло в один из скитов Лавры. Там игумен подозвал меня, спросил, помню ли я дорогу к отшельнику. Я признался, что вряд ли, тогда он посадил меня в машину и велел водителю-монаху «отвезти на гору». Выпроводив меня из транспортного средства, водитель показал на вершину горы и уехал. Поднялся на холм. Постучал как давеча Сергей, вошел в слоистый дымный аромат и сел напротив отшельника, сидевшего на той же скамеечке в том же углу.

— Что там происходит? — спросил он, кивнув в сторону окошка.

— А что тебе известно?

— Ничего конкретно — всё вообще, — ответил тот чисто по-монашески.

— Тогда откуда мне начать свой рассказ? — попросил я уточнить.

— Откуда хочешь… — потом на чистейшем иностранном: — Begin from the begi

Вспомнил, как Сергей поведал о том, что узнал о нем — профессор, только вот какого универа, нашего или дореволюционного, уточнить не смог.

Я протяжно вздохнул и неспеша начал политинформацию. Он оживился только раз, когда узнал об испытании «царь бомбы» в 1961-м, из чего я догадался каких наук он профессор. Вспомнил, что академик Сахаров стал одним из ярых сторонников разоружения, отшельник хмыкнул и сказал, что если вдруг доведется увидеть этого миротворца, напомнить ему о тысяче сожженных при испытаниях советских солдат. В тот миг, на беглого профессора упал свет от ярко вспыхнувшей архиерейской свечи, я увидел лицо и руки в ожогах и понял, что он был одним из тех, на ком испытывали ядерные заряды. Он прочел мои мысли, кивнул и вставил:

— Только я тогда творил Иисусову молитву, потому и выжил. В ста метрах от эпицентра. Только об этом ему не говори — бесполезно, он не поймет. Хотя…

— Да нет, все равно не получится, он умер в 89-м.

— То-то видел его в огне! — протянул отшельник. — Думал, водородном земном, а оказывается в подземном. Ну и ладно, а что сейчас применяют ли ядерку?

— Нет, даже испытания прекратили.

— Это зря, — выдохнул тот, поднял на меня глаза и предложил: — Ты ведь этот… писателюга? — Я удрученно кивнул. — Наверняка читал у Крылова о писателе и разбойнике в аду? — Я снова кивнул. — Ты как-то в своей книге поведал о погружении в ад, а хочешь помогу тебе набросать перспективу пакибытия?

— Оно, конечно, заманчиво, — струсил малость я от эдакого предложения. — Только это же неполезно… Для меня…

— Все равно к разбойникам отправят, — пошутил тот, улыбнувшись беззубо. — Да не бойся, я не прямо сейчас. Как говорится, когда придет полнота времен. Или, когда сам созреешь. Одно скажу напоследок — работы у нас с тобой непочатый край! Всё, юноша, ступай с Богом. И это… не бойся перемен — они у нас все к лучшему.

Не помню, как вышел от беглого профессора, как спустился с горы и вернулся домой — разговор тот возбудил во мне множество мыслей из числа прозрений. Как сказал один из виртуозов слова: никогда такого не было — и вот опять.

Итак, сижу на горе, босые ноги висят над пропастью, надо мной в фиолетовой небесной тьме стрекочут блёсткие звезды. Не сам я, конечно, а по благодатным молитвам старцев, наверное, и моего знакомого отшельника, всего-то на миг сбросил с себя суету мирскую. Вспомнил неведение беглого профессора, попробовал на вкус беспамятство, наблюдая как одна за другой лопнули цепи земные, поднялся над землей. В тишине, в ночной высоте, кружась на восходящих потоках теплого воздуха, оставив позади землю и всё на ней, как учил Василий Великий, мысленно приготовился к смерти, устремился в неведомые стратосферы и замер на таинственной высоте перед бескрайним пологом божественного мрака.

Дальше перед моим мысленным взором, подо мной, слева и справа, сверху и вокруг меня и всего мироздания — стали поочередно проявляться, как на фотобумаге в проявителе, картины одна роскошнее и страшнее другой.

Отгремели войны, в огне ядерного пожара, под пристальным вниманием и с помощью ангелов Божиих — самоистребила себя большая половина человечества. Погрузились в бездну черной воды и пламень ада острова, материки, цивилизации. Оставшаяся часть выживших людей разделилась на две неравные части — одна ликуя присягнула Царю православному, другая, обольщенная и проклятая, понеслась на всех парах туда, где «Их трупы будут лежать на площади великого города, который зовется Содомом и Египтом, где и был распят Господь» (Откр. 11:8).

Та часть народа Божиего, принявшая Царя как освободителя, была как бы пронзена лучами света небесного — молитвами тех немногочисленных христиан, которые не усомнились в истинности пророчеств святых отцов, ежедневно упорно со слезами и крепкой верой молили Бога о даровании Царя-победителя. Тогда-то и вспомнились слова профессора-отшельника: «работы у нас с тобой непочатый край!» Вот она — работа из работ — каждый на своем месте, в храме, домашней церкви, в келье и скиту, в дороге или на смертном одре — молит Милостивого Господа о спасении душ человеческих, десятков, тысяч, «всех православных христиан и весь мир». И работы той непочатый край.