Ночная книга

По небу полуночи ангел летел
И тихую песню он пел;
И месяц, и звезды, и тучи толпой
Внимали той песне святой.
Он пел о блаженстве безгрешных духов
Под кущами райских садов;
О Боге великом он пел, и хвала
Его непритворна была.
Он душу младую в объятиях нес
Для мира печали и слез,
И звук его песни в душе молодой
Остался — без слов, но живой.
И долго на свете томилась она,
Желанием чудным полна;
И звуков небес заменить не могли
Ей скучные песни земли.

Преп. Варсонофий Оптинский выделял это стихотворение Лермонтова и пояснял его: «По блаженной жизни тоскует теперь на земле человеческая душа. Есть предание, что раньше, чем человеку родиться в мир, душа его видит те небесные красоты, и, вселившись в тело земного человека, продолжает тосковать по этим красотам. Так Лермонтов объяснил присущую многим людям непонятную тоску. Он говорит, что за красотой земной душе прозревается лучший, прекраснейший мир иной. И эта тоска по Боге — удел большинства людей».

Так вот откуда эта непонятная тоска по райским совершенным красотам! И моя душа тосковала, и только сейчас преобразовалась в веру, доверие, стремление к Богу.

Следопыта, идущего по следу, отмеченному на карте памяти человеческой золотом, ведет вперед таинственный Пастырь. Он хоть и невидим чувственными очами, но требует и повелевает, подобно генералу, ведущему армию к победе. Это он не позволяет отвлекаться на мелочи, рассеивать внимание, велит преодолевать барьеры искушений, а то бы мирская суета поглотила усилия ведомого, и в конечном счете, уничтожила его. Но призвание следопыта настолько велико, что в этом деле жизни тысяч или даже миллионов рядовых граждан, мало что значат. Сколько достойных людей сложило головы в мировых войнах, не меньше погибло в так называемой мирной жизни — а всё потому, что их лидеры вели их в адскую пропасть, а Господь по Его великой любви к человечеству удерживал на краю бездны, ценой великих искупительных скорбей спасая души миллионов от вечной погибели — в радость царства небесного.

Об этом рассказывал Старец, с которым отошли от чудотворной иконы «Собор новомучеников и исповедников Российских», после чтения акафиста и поклонения. По выходе из сумерек храма, на нас упали лучи солнца, его седины в тот миг сияли серебром, создавая вокруг головы подобие нимба. Опираясь на мою руку, он присел на скамью перед воротами храма и полушепотом сказал:

— Произошло это в 2000 году в преддверии прославления сонма новомучеников и исповедников на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви. Ночью был дарован мне сон… знаешь, такой вещий сон, что называется тонким, потому что то, что показывается тебе, не забывается, а светится в душе, словно огнем начертано. Такое запоминается на всю жизнь. — Он оглянулся на трапезную, где женщины готовили ужин, убедился, что нас никто не слышит и продолжил: — Так вот стою на краю обрыва, слева от меня глубокая пропасть, внизу полыхает огонь. На меня надвигается огромная толпа народа, они понуро бредут на заклание, а их бичами загоняют в пропасть… ну, эти… черные существа со злющими очами. Пока они приближались ко мне, на том краю обрыва мне открылись другие батюшки с крестами в руках. Ну, думаю, как хорошо, что я не один, а то бы толпа опрокинула и меня в бездну. Ну что мы делали… Как и положено священникам, останавливали толпу молитвой и крестным знамением. Не позволяли их загонять в пропасть. Люди останавливались, трясли головами, как ото сна, просыпались и один за другим, пошли в обратную сторону — туда, где стоял большой белый храм Божий. Разумеется их злющий-презлющий конвой, от бессилия выл и скрежетал зубами, досталось ударами их бичей и мне, и тем другим батюшкам — но мы видели, что победа за нами, и это воодушевляло, и боли от бичей мы не замечали, а только громче и громче вопили молитву «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…» Тогда я понял, что нам ангелы помогают и усиливают наши немощные голоса. И те, кто очнулся ото сна и повернул от пропасти в храм — они тоже стали нам подпевать — и это было так красиво! — Старец смахнул слезу с лица, обернулся на меня и еще тише сказал: — Только ты это… пожалуйста, никому об этом не рассказывай.

— А написать об этом в книге можно? — спросил я. — Ведь сказано: не замалчивайте чудес Божиих, но открывайте людям.

— Ну хорошо, напиши, но только так, чтобы меня конкретно не упоминать. Сам понимаешь, не славы человеческой ищу, но славы Божией. Так что… ну то понял…

И этот след Божий золотом вписан в нашу соборную память, и то была еще одна ступень восхождения на ту гору, на вершине которой на престоле восседал Вседержитель, призывая детей света к Себе.

Давным-давно проходил я со старым другом мимо забитых досками окон подвала старинного особняка. Друг перекрестился, на мой недоуменный взгляд он ответил длинной тирадой. С тех пор прошли годы, из череды слов запомнил только это — первое: здесь до революции стоял красивый белый храм, второе: хоть нехристи и разрушили эту церковь, но ангел Божий чином Престол охраняет место престола в ожидании восстановления; третье: на Небесах существуют все храмы, недосягаемые разрушения, а наши церкви — это лишь земная проекция храмов Небесных.

Эта мысль засела в моей голове и лишь по воцерковлении выросла в большую идею. Подобно видению старца о стоянии на краю пропасти со спасением народа, случилось и мне увидеть мою идею в виде величественной картины. Видимо, в те дни я был в духе, картина не оставляла меня три дня, вспыхивая передо мной вновь и вновь. В первый день я малодушно пытался отмахнуться от наваждения, помня слова святых отцов об опасности видений, особенно для таких непутёвых людишек, погрязших в страстях и похотях. Но если это продолжилось и на второй день, и на третий — тут уж я задумался, а не симптом ли это болезни, названной старцем чудофобией — и я смирился под направляющую руку Божию, разумеется, исповедав мечтания с фантазиями. А когда и после исповеди великая перспектива продолжила сиять перед моим взором, тогда-то я и успокоился, приняв это в качестве учебного пособия.

С высот царствия небесного, от храмов, сияющих неземной красотой, лучи света изливались на землю, тысячи, может сотни тысяч золотистых лучей. Пронзая пространство между небом и землей, золотистый свет подсвечивал земные храмы восстановленные, и в виде светящихся проекций — те церкви, которые еще только будут построены. То было нечто вроде генплана, выполненного на компьютере и выведенного на огромный объемный монитор.

Но это не всё. Вероятно из слов про то, что дом христианина является малой церковью, основную картину дополнили тысячи малых домашних церквей. Там, как в храме большом, возжигали свечи перед иконами красного угла, кадили ладан, молились, клали поклоны, плакали в покаянии миллионы верных. Поэтому грандиозный земной генплан засиял весельем малых огоньков — и вот уже вся земля освещена огнем по слову Спасителя: «Огонь пришёл Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» (Лк 12:49)

Это ли не следы Божиего присутствия, брат следопыт!

Со временем величественная панорама земной Церкви, конечно, несколько поугасла. Не может земной человек долго удерживать в себе столь благодатные состояния души. На смену или в развитие этого, пришла идея архипелага. Родилась она из осознания немощи с одной стороны, и неоставления нас промыслом Божиим, с другой. Конечно, жить созерцанием великой огненной панорамы долго, от момента явления до конца жизненного пути — конечно хотелось бы, но увы, — невозможно даже для святых. И вот тут появляется идея архипелага.