Ночная книга

Добежав до Одера и его притоков, саперные батальоны быстро колотили плоты и наводили понтоны, но нетерпение штурмующих было так велико, что солдаты прыгали в воду не дожидаясь переправ. С бревнами, досками, на вещмешках, бойцы пытались преодолеть опасную и открытую воду, жаждали отдать немцам испепеляющую души, месть.

Сибиряки, москвичи, ленинградцы, смоляне. Украинцы, казахи, русские, белорусы, евреи. Герои, обычные, пленные и штрафники. Они прошли до Одера полконтинента, потеряли родных, друзей в проклятой войне. Нацисты забрали все, и горечь потерь превратилась в ярость мести.

3 часа 35 минут. Грохот советской артиллерии стих, послышался рев винтов. В небе загудели тысячи штурмовиков, бомбардировщиков, истребителей с красными носами и звездами. Эскадрильи неслись сплошным потоком сквозь ярко-красные разрывы зенитного огня и желто-белую сетку трассирующих пуль. Так началась Битва за Берлин.»

А теперь вспомни, какие ресурсы задействовал Господь для твоей личной духовной войны.

— Неужели ты не видишь, как бережно и настойчиво Господь всю жизнь с самого детства ведет тебя за руку к главной битве за души людей. Да помню, что говорил тебе об этом не раз, ничего, повторение — мать учения. Посмотри: ты на кафедре архитектуры обучаешься рисованию, графике и живописи — и вот к тебе в общежитие подселяют архитектора, а через него ты знакомишься и входишь в общение с художниками, иконописцами, скульптурами. В стройотрядах и в паломничествах ты объездил вдоль и поперек всю страну и зарубежье — это для того, чтобы узнать, как и чем живут и трудятся разные люди в разных местах, а потом все это описать. Занимался спортом, акробатикой, гимнастикой, велосипедом, легкой атлетикой, боксом. Кем только ни работал, столько профессий освоил, спобывал и простым рабочим, и номенклатурным начальником — и всюду стоял на страже государственных ресурсов. В университете культуры ты поступаешь на кафедру журналистики, учишься эффективному письму, задевающему читателей за живое. Там же входишь в общение с писателями, журналистами, поэтами, сценаристами.

Думаешь, это так, для богемных развлечений, для стяжания славы? А вот тебе и лекарство от тщеславия — алкоголизм, наркомания и ранняя смерть творческих товарищей, твои хронические болезни, и самое главное — чтение святых отцов, которые внушают, что тщеславие — это домашний вор, расхищающий все твои достижения, стоит лишь присвоить дар Божий, именуемый талантом. Вспомни, свой кризис среднего возраста, когда ты с бутылкой водки и тушенкой ходил в военкомат, требуя военкома послать добровольцем на войну — эдакое завуалированное самоубийство. Чтобы ты не приставал к военкому, он послал тебя на медкомиссию, где тебя официально признали негодным к военной службе. Это чтобы ты не врагов убивал, а души людей спасал. А то ведь по слову святых, ад переполнен, а нечистым духам попущено входить в людей и губить их навечно. И вот ты, как будущий воин самой страшной беспощадной духовной войны, вооружен и защищен — так вперед, в бой! Ну то есть, в твоем случае, садись за стол и пиши, смиряясь молитвой и терпением боли и скорбей и благодари за всё. И Бог тебе в помощь!

Записав это, частью ручкой на бумаге, частью набрал на компьютере — чтобы не пропасть ни слову, ни строчке. Если Господь что-то дает свыше, то и спрос будет на высшем уровне. Чуть живой доползаю до дивана и… вскакиваю как ужаленный — меня ждет ночная молитва с упоминанием сотен ближних, живых и усопших. Умываюсь святой водой, наполняюсь бодростью минут на сорок — пошло дело. Последние имена из завершающей сотни едва успеваю назвать, наползает смертельная усталость, читаю завершающие «Достойно есть…» — и падаю умом с обрыва, но не вниз, а куда-то очень высоко — продолжается ночной полет во сне, как наяву.

Следующей ночью кресло на балконе превращается в травянистую вершину холма над рекой. Тепло бабьего лета продлевается, вопреки прогнозам метеорологов. Сижу, обвеваемый волнами ароматного тепла — от травы и кустов невдалеке веет пьяным головокружительным духом. Значит, мне опять предстоит прогулка по детству, по моему веселому, солнечному детству.

Вспомнилось с детства знакомое чувство какой-то неполноты, несовершенства нашей жизни. Да что же это такое, думал я в минуты сомнений, вроде все хорошо, я сыт и обут, послушный старательный мальчик, всюду отличник и любимец судьбы — а только неотступное желание чего-то лучшего, светлого, ароматного томит меня и зовет на поиск того, не знаю чего.

Вот сижу я на вершине холма, передо мной открывается бескрайняя перспектива. Там, подо мной широкая гладь великой реки в зеленых берегах, дальше — поля, перелески, холмы с поселками на берегах прудов и речушек, над всем этим беспредельным пространством летают птицы — всё так красиво и великолепно, а у меня на душе чувство неудовлетворения, утраты, хищения даже. Хоть и было мне известно, не хотелось думать о том, что воздух отравлен дымами сотни заводов, река — стоками калийных удобрений с полей, рыбу запрещалось употреблять членам правительства ввиду расслоения тканей, а земля холма, на котором сижу, пропитана трупным ядом сотен тысяч погибших при взятии высоты солдат, о чем каждый год предупреждали газеты — не собирайте грибы и не ешьте их, они смертельно опасны.

Командиром октябрятской звёздочки, я с удовольствием собираю мусор по берегу реки, пионером стою на торжественной линейке, свирепо дую в горн, бью палочками по барабану, несу знамя пионерской организации, отдаю честь вожатому; секретарем комсомола читаю с трибуны клятву верности родной партии — а в голове всё то же: «а ведь ты врешь, не веришь ни единому слову!»

Самое интересное, вся эта разноголосица: бабушкины наставления и молитва, чтение Евангелия и Апостола прямо ей в глухое ухо — и гусарское пьянство после заседаний комитета комсомола… как-то спокойно уживалось во мне, подобно Пушкинскому «где стол был яств, там гроб стоит», то есть, всему свой черёд — трибуне, пьянству, трудовому энтузиазму и вполне осознанной лжи для соблюдения номенклатурного политеса. Думается, вполне узаконенному пьянству удавалось зажать рот рвущейся наружу правде — оно действовало как анальгин при головной боли, как слащавая лесть блудницы, как наркотик.

Но слава Богу, «пришла полнота времен», во всяком случае, моя персональная — и вот после похорон застреленного бандитами друга, чудесным образом оказываюсь в церкви. Там, за толстыми крепостными стенами гремят выстрелы, взрывы, вопли ораторов, а я стою в тишине перед иконой Вседержителя, Он протягивает ко мне руки и говорит: «Приидите ко Мне, труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас, и дам вам Мой мир». Оглянувшись, увидел очередь на исповедь, встал в конец, и впервые исповедался. Вышел из храма другим человеком. Внешне во мне ничего не изменилось, только внутри загорелся огонек, тот самый, о котором сказано: «Огонь пришёл Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» (Лк 12:49)

Весьма кстати в монастыре Оптина Пустынь купил книгу о преподобных старцах, там прочел высказывание преподобного Варсонофия Оптинского о Лермонтове.

Лермонтов религиозен не по-пушкински. Его поэзия не ищет гармонии небесного и земного. В его душе — страстная и концентрированная тоска по небу, по небесному дому, раздражение от непонимания Неба окружающими, даже презрение к ним, бесконечное одиночество. На земле он словно рыба, выброшенная на берег и стремящаяся снова оказаться в воде. Земля и ее обитатели ему скучны. Он себя чувствует здесь всего лишь гостем, который уже слышал песни Рая, но теперь, занесенный на землю Ангелом, вынужден пройти земной путь — это необходимое условие возвращения. Все это проявилось в его замечательном юношеском стихотворении "Ангел" (1831).