Ночная книга

— А у нас так: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?» А у меня, убогого и нищего, гонимого и больного так — недавно после ночной молитвы я молился за «ненавидящих и обидящих мя» — и за эту малость ангел вознес меня в рай, где я путешествовал среди любви и света. Правда, перед этим меня опускали в преисподнюю, а еще перед этим болел и скорбел. Так эти, твои претенденты на гениальные тексты, сколько они отдали бы за райское путешествие? …Учитывая, что автору никто не поверит, а могут еще и в психушку отправить.

— Тем более! — воскликнула она. — Зря, что ли, ты платишь такую цену за свои «нетленки»! Как апостол Павел сказал: «не заграждай рта у вола молотящего; и: трудящийся достоин награды своей». Так именно для этого я и притопала к тебе! Послушай, давай вместе подумаем, как помочь тебе и твоим читателям? — Она на миг остановила бег с препятствиями по комнате, подняла палец к потолку. Красивый длинный палец к облупленному потолку. — И еще, чтобы не забыть! Знаешь, я много читала «православненького» — всё не то! Слабо, скучно, бесталанно, безблагодатно! А мне из-за границы пишут, умоляют, просят — дай почитать настоящее русское православное! …А то ведь задыхаемся! А тебя замалчивают, гонят издатели, угрожают даже! А почему? Для того, чтобы своих бесталанных пропихивать. Не обидно? Мне — да!

— Нормально, — буркнул я. — Хочешь, угадаю, что будет дальше?

— Ну-ну, попробуй! — Она даже присела на стул.

— Выпросишь денег у своего «папика», много денег. Обойдешь двадцать издательств. Получишь отказ. Руки свои красивые опустишь, впадешь в уныние. Пойдут косяком помыслы о самоубийстве. Папик прогонит тебя, найдет кого веселей, без комплексов. Потом обойдешь типографии, попробуешь издать книги за свой счет. Там тоже ничего не выйдет. Причины могут быть разными, но источник бед будет всё тот же. Уж что он умеет, так это разрушать. Ты к этому готова? Ладно, мне нужно в туалет и под душ. А ты… в общем поняла. Да?

Когда вышел из ванной, девушки в доме не обнаружил. Поднос с завтраком нашел на кухне, чашка и блюдце вымыты до блеска. В воздухе остался витать аромат духов с лимонными нотками.

Не успел вернуться к работе, только раскочегарился и воспарил духом, как в рабочий кабинет вернулась она, сияющая и энергичная.

— А вот и нет! Не угадал! — воскликнула она. — Я тут пока ты сидел в трясине своего бесславья, сделала маркетинг. Значит так, папик согласен подключиться и профинансировать наше дело. Через своих креативных подруг пробила аж три издательства, два зарубежных и одно наше — они согласны! Ну как, разве я не молодец!

Во время произнесения этой тирады я смотрел на девушку и понимал, что неотвратимо влюбляюсь. Она была великолепна, она сверкала и окружала меня ароматом своего несокрушимого обаяния. Краем глаза приметил по настенным часам, что продолжалось это очарование ровно три раза по шесть минут.

…А потом произошло то, чего я подсознательно ожидал. В мою убогую берлогу ворвалась Моя Женщина. Оценив ситуацию, она сходу вцепилась когтями в шикарную прическу моей соблазнительницы и с оргастическим визгом оттрепала ее. При этом Моя Женщина что-то голосила, что я воспринимал как рычание львицы. О, да! В тот миг моя львица походила на разгневанную альфа-самку, отгоняющую незнакомку от своего прайда. В то время как штатный альфа-самец валялся в полуденный жар в тени баобаба, одним глазом искоса наблюдая за вполне предсказуемым исходом битвы.

Наконец, конкурентка понуро покинула территорию прайда, львица, подбоченясь, румяная и всклокоченная, приблизилась ко мне и от души влепила мне звонкую пощечину.

— И так будет со всякой твоей фанаткой! — сказала она и торжественно удалилась.

Хлопнула входная дверь, в комнате повисла тишина, а я вернулся к своим нетленкам. Надо же теперь это событие описать.

Как говорится, искушение номер тринадцать плюс, о необходимости которого говорили старшие товарищи, свершилось. Жертв и разрушений нет. Жизнь продолжается.

Небо на западе погружалось в сочные абрикосовые краски заката. Мягкое тепло обволакивало наш двор, меня, сидящего на балконе, унося вечер за горизонт. Боль, по-хозяйски поселившаяся в теле, в такие минуты задумчивой тишины, исчезала, уползая вслед за малиновым диском солнца в бесконечную даль. Осень на мягких лапах по-кошачьи ползала внизу по двору, загоняя детей с мамашками домой, даря тишину. Осень напоминала о необходимости сделать решительный шаг в написании книги, очень хотелось бы, последней.

А я сижу на балконе в глубоком кресле, пропуская сквозь себя быть может последний теплый вечер бабьего лета, последней осени. Сам того не замечая, погружаюсь в блаженство покоя, отдавшись на волю высших сил, абсолютно доверясь плавному кружению по восходящей орбите вверх, в небесные просторы желанной вечности. В помощь мне — пульсация молитвы, тихой, настойчивой, мирной; пламя свечи перед иконой Спасителя, вынесенной на боковую стену лоджии…

Предчувствую длинную бессонную ночь с погружением в глубокие пласты памяти — оттуда уже начинают вспыхивать светлые моменты солнечных лет прошлого. Они пока еще эфемерны и невнятны, но оттуда исходит вроде свечения, «глас хлада тонка». Я пытаюсь оформить его в нечто определенное, но поняв свою немощь, встал с кресла, обратился к образам Красного угла над столом, к огоньку красной лампады, к очам Иисуса с кротким взором — взмолился хоть молча, но горячо, и только после такого искреннего вопля «Спаси и помоги!», тихо прозвучали из середины сердца таинственные слова из Пушкинского «Пророка»»: «И Бога глас ко мне воззвал: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли, Исполнись волею моей, И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей».

Куда мне до пророка, хоть бы и Пушкинского, — прошуршала малодушная мыслишка, — но после прозвенело ангельское «отставить нытьё, ты воин Христов, встань, возьми молитвенный щит и меч — и в бой!» Следом, как в лучшие времена неофитства, понеслись одна за другой идеи, тогда и понял, что я в руках Божиих, и нет пути отступать, а только вперед, не жалея живота своего.

Вспомнились вдруг почти дословно беседы с моим дядей Борисом, с другими подвижниками о войне, о нашей духовной войне, где цена вопроса — не земная жизнь тела, а судьба бессмертной вечной души по расставании с телом: в мучения бездны ада — или в блаженство царствия небесного.

Вот, что они мне говорили:

— Ты пойми, мы православные мужи, — хочешь того или нет — призваны Богом на духовную войну. Наш путь — победа любой ценой, даже если придется пожертвовать собой, даже если придется оттолкнуть от себя близких и родных.

— Вспомни из истории войны, какие мощные ресурсы привлекались перед штурмом Берлина. Вот выписка из энциклопедии: «2 часа 59 минут. А-а-а-а!! Раздался 100-тысячный крик в сосновых лесах восточного берега, это орали артиллерийские расчеты 12 тысяч пушек, минометов и «Катюш». Артиллеристы кричали чтобы не оглохнуть навсегда, если барабанные перепонки лопнут и кровь пойдет из ушей.

3 часа 00 минут. Взлетели красные ракеты. Ревели и качались сосны. Внезапно вспыхнул ослепительный свет. Зажглись сотни громадных прожекторов, фары 3 тысяч танков и 40 тысяч машин. Вздохнула, поднялась, дрогнула земля. И 12 тысяч орудий маршала Жукова открыли огонь. 500 «Катюш» взвыли 9 тысячами реактивных стволов, и 9 тысяч огненных хвостов с адским скрежетом взлетели в небо, со скрежетом гигантских ржавых дверных петель.

3 часа 01 минута. Грохот быстро нарастал, переливался и закручивался сокрушительным смерчем, сбивая с ног и оглушая зазевавшихся бойцов, не присевших в окопах. С пылающего неба падали горящие птицы.