Ночная книга

Это чудо я наблюдал с раннего детства — в детском саду, в школе, в стройотряде, на работе… Происходили такие события и глубоко врастали в меня в том состоянии, когда оказывался на грани отчаяния и надежды. Ну что такого, в конце концов, — огромный тяжелый камень одним краем поднимается над землёй, а под ним, если приглядеться, таится тонкий росток — травинка, былинка, бледная хилость. И этот малыш поднимает бетонную плиту весом в сотни килограмм. Тихо, незаметно, настойчиво — поднимает! Немощь — огромную тяжесть. Слабость — силу.

Так уж получилось, мне всю жизнь пришлось сталкиваться с легким почти невинным обманом, привычным предательством, а то и с откровенным злом. Со временем, такие проходные неприятности переходят из категории «о, ужас» в стадию «подумаешь, ерунда». А нежная чуткая душа ребенка грубеет, немеет, а иногда просто отмирает.

Случалось, влюблялся, и даже сильно, как говорится по уши — в такие минуты солнце выходило, наступала весна, пусть даже зимой. Знакомился с очень хорошими людьми — и снова наступал рассвет… Предлагали интересную работу… И опять — опьянение радостью, жизнь как говорится приобретала очертания и смысл.

…А потом, всё как обычно, — предательство, ложь, измена. В такие дни «пятницы тринадцатое» в окружении людей чувствуешь такое тотальное одиночество, что скулы сводит и горечь заполняет тело и душу от макушки до пят.

Со временем учишься никому не доверять, ни к чему не привыкать, ничего не ценить так уж до страсти.

И вот однажды после, казалось бы, дежурной исповеди, отходишь от священника, устало опирающегося на тумбу аналоя. Только что ты ему поведал о своих преступлениях, отчаянии и тоске — а он отпустил грехи и занялся следующим пациентом этой всемирной больницы. Ты осознаешь себя стоящим перед иконой Иисуса Христа. Глаза впитывают незримый свет, исходящий от лика, глаз, распростертых рук Спасителя, зовущих прийти к Нему труждающих и обремененных, и получить мир душе. Ты стоишь у святого образа — и вдруг тебя пронзает теплый свет великой любви. И до тебя доходят слова «любить Христа»…

Предупреждали меня «староверы», подвизавшиеся дольше тридцати-сорока лет… Рёвом нетрезвых рычаний, шепотом умолений, проповедью с амвона — пророчили обязательные искушения, которые просто обязаны свергнуть меня с мною же воздвигнутого пьедестала. «Увидев неофита, стремительно карабкающегося на высокую гору духовности, стяни его за штанину на землю» — эдак вот меня смиряли для моей же пользы. Не то, чтобы их слова звучали для меня пустым звуком, эхом призрачной зависти — нет, но тем не менее не остановили. Думал, ну что такое, в конце концов, претерпеть боли по всему телу, ошеломляющую тупость ума головы или скажем приступы свинцового уныния — дело это привычное. Однако, тот «который во мне сидит, считает, что он истребитель», приготовил мне утонченную изуверскую казнь, о нежной сокрушающей силе которой даже не мог предположить.

Моя Женщина в то время стала меня бояться. И куда только подевались дежурные насмешки, когда я озвучил число моих читателей в интернете, превышающее три миллиона. Бедная женщина стала меня избегать, взяла паузу, перестав даже отвечать на письма и поздравления.

…А тут такое! Раскованная красавица в одеждах из последней Миланской коллекции, перебравшая элитного спиртного в престижном заведении, упросила довезти ее на такси домой. Села в авто и отключилась, уверенная в том, что её просьба-приказ будет исполнена несомненно. Привёз… Кое-как поднял тело, похожее на мешок с мукой, по указанному адресу, под привычно-одобрительный взор вахтера в генеральских лампасах. Толкнул заранее открытую дверь, уложил спать прямо в одежде на роскошный кожаный диван из моей мечты.

Мне бы выскользнуть на цыпочках наружу, но этого олуха магнитом потянуло в соседнюю комнату, где приглушенно светил ночник, бросающий свет на стенд с фотографиями вперемежку с книгами. Моими фотографиями, моими книгами. Это сильно напоминало святилище, а я сам себе показался идолом или даже кумиром той девушки, которая мирно похрапывала в соседней комнате огромной студии на диване из мечты. Ну ты и влип, прошептал я себе под нос. Видимо, и моё появление в этом месте вселенной было тщательно срежиссировано. Беги отсюда, пока есть возможность! Но тот самый «истребитель» Высоцкого нашептывал совсем другое — ты заслужил, пользуйся, не все же тебе быть нищим гонимым щелкопером.

И все-таки я ушел, тихо защелкнув замок входной дубовой двери. И уже, сбегая по ступеням вниз, вспомнил моего семидесятилетнего старичка ГАПа, кумира молодых кариатид от городской архитектуры. В голове прозвучал ответ на мой вопрос «почему они так льнут к старику?» — «потому что он гений!» — так сказала районный архитектор, дама восточной красоты, невероятного ума и таланта. Видимо, не перевелись еще дамы, способные оценить и прославить. Видимо пришло время и мне отведать эту сладкую силу искусства.

В ту ночь молитва за людей никак не шла, поэтому заменил её на славословие. Да так, на волнах благодарения, и уплыл в неведомые дали пьяного сна.

Утром меня разбудила мягкая теплая ладонь, погладившая мятую щеку. Неужто Женщина Моя снизошла и вернула в обиход дежурную некогда нежность. С трудом разлепив вежды, сквозь туман разглядел улыбающееся лицо вчерашней пьяницы. От нее веяло дорогими духами с нотками утренней лимонной свежести. Тем утром я чувствовал себя больным, изо рта должно быть несло перегаром — а тут юная девушка, без следов похмелья после вчерашнего пьянства, будит меня, раскачивая настроение от стыда к надежде и обратно.

— Проснись и пой! — бросила она через плечо, выскользнув на кухню, откуда по дому растекался густой аромат кофе.

— Как ты сюда проникла? — спросил я, одеваясь в спортивный костюм.

— Как обычно, через дверь, — ответила она, неся поднос с чашкой кофе и куском торта на блюдце.

— Откуда у тебя ключ? Не помню, чтобы я кому-то его выдавал.

— Да брось ты, не заморачивайся мелочами. Мне пришлось провести целую спецоперацию, чтобы заполучить тебя.

— Скажи, а могу я отказаться от твоей навязчивой заботы?

— Можешь, конечно, — с очаровательной улыбкой ответила она. — Только зачем? Я здесь для того, чтобы помочь тебе. По-моему, ты в этом нуждаешься. Считаю, что писатель твоего уровня обязан иметь прислугу, повара, садовника, водителя, ну и соответствующие гонорары. А ты живешь, как нищеброд, что неправильно.

— В этом месте я обязан кое-что объяснить, — сказал я, после кофе обретший голос и возможность соображать.

— Да знаю, что ты сейчас скажешь! Только вчера пересматривала сериал, там призрак Достоевского говорит современному писателю: «Ты живешь в зоне комфорта, поэтому ничего хорошего написать не можешь. А ты страдай, пиши слезами, кровью, мочой — тогда получится нечто настоящее!» — Она сверкнула глазом. — Ты про это?

— Примерно, — кивнул я. — Я ведь и до воцерковления писал, считай, каждый день. Но потом всю писанину, которая «до того», пришлось выбросить на помойку.

— Хотелось бы мне оказаться там, куда ты швырнул свои рукописи, — мечтательно протянула девушка. — Уверена, что там были неплохие рассказы. Ведь если получаешь дар, то это с раннего детства и до самой смерти. Погорячился, мастер!.. Стыдно-стыдно, так разбрасываться дарами свыше. — Она встала, размахивая руками, продолжила обвинять: — Слушай, я знаю десятки, сотни литераторов, которые всё отдали бы за десятую долю твоего таланта. Писатели детективов готовы сами совершить преступление и сесть в тюрьму. Романисты бросаются в пучину убийственных страстей, чтобы написать про любовь. Путешественники квартиры продают, почку, печень, банки грабят, чтобы объездить полмира и написать путевые заметки… И так далее.