Ночная книга

У церковных врат стоял давешний старичок, покуривал «беломор» и ожидал меня. Он улыбнулся как своему и сказал:

— Деньги есть?

— Пока да, — ответил я.

— Не угостишь кофейком? — Он показал пальцем в сторону кафе. — А то у меня… пенсия, сам понимаешь…

— С удовольствием, — обрадовался я, — ведь вы, можно сказать, открыли новую страницу моей жизни.

— Дима! — Сунул он руку на предмет пожатия и знакомства.

Там, за столиком открытого кафе, под алым зонтом и под кофе с соком и папиросным дымом, состоялась встреча с человеком, несколько продвинувшим меня по пути познания тайны. Он говорил простыми словами, но о таких сакральных вещах, что у меня по спине, от затылка до кобчика сыпали мурашки и волосы вставали дыбом — он открыл мне путь познания истины. А то, что в его словах напрочь отсутствовали менторское высокомерие и сарказм, зато от него исходили волны добра и желания помочь начинающему богослову — это подкупало и вызывало уважение. Перво-наперво, он предложил мне список «правильных книг» и поддержал мое стремление познать тайну из тайн. Ну и конечно, мы обменялись телефонами и договорились о встречах.

Эти встречи происходили в его старом-старом доме, в котором всё было «из раньшего времени». Стены кухни до сих пор хранили запах керосина, а на полке под потолком разглядел примус. Хозяин сам источал флюиды старины. Впрочем, самое главное Дима выдавал спокойно, смачно и удивительно просто — то, что сам он с достаточной степени самоиронии называл «поносом сознания». А мне всё становилось ясным и понятным, ну почти всё. Такой вот образ наших встреч представился мне как-то ночью — малое дитя распахнуло широко открытые глаза, а старенький мудрый дедушка прямиком из сердца источает невидимые лучи вековой истины, а дитя впитывает их, пакуя в глубокие пласты памяти, до времени взросления, когда он извлечет это богатство и приступит к осмысленному использованию по прямому исповедническому назначению. И тогда, может быть, дозреет он до горящих слова апостола Павла: «Умру, если не буду благовествовать!»

С того вечера моя жизнь круто изменилась. Нет, я по-прежнему «ходил в службу», но вот у меня появилась потребность посещать церковь, поститься, молиться и, разумеется, читать и читать «правильные книги». Так же, принялся вести дневник, чтобы ни в коем случае не упустить чего-то важного и чудесного, что как из рога изобилия посыпалось на меня, к моему великому удовольствию.

И вот однажды, когда отшумели соседи за стеной и гитаристы во дворе, наступила ночь великого покоя. За окном, сменяя друг друга, вспыхивал багровый закат, просыпался на востоке восход, звезды сияли и шептали что-то о вечности — а я зажег лампаду, воскурил лимонный ладан, открыл тетрадь и застрочил перьевой ручкой по бледным линиям, направляющим слова и мысли в строго горизонтальном направлении.

Почему, как только разрешили сверху запретную мистику, полились на наши всклокоченные пьяные от свободы головы тонны мегабайт магического реализма, каких-то пошлых зомби, вампиров, попаданцев, путешественников во времени. Первое, что приходило в голову — это от духовной жажды, которую много лет топили в водке, разврате и юморе. Только вот почему в том потоке мистики христианству принадлежит лишь тонкий ручеек? Ну да, конечно, так сразу переформатировать свое гордое сознание на смирение — это же надо совершить революционный переворот в душе, а после вторично — в голове. Надо же привычный бытовой эгоизм сменить на героическое стремление пожертвовать всем, даже самой жизнью за ближнего и даже предпочитать комфортное бытие аскетической бедноте. И опять же — ради чего? Ну, бытовые прелести — они видимы, реальны и ощутимы, а вот невидимые райские красоты — это так эфемерно, так зыбко, да и есть ли они вообще?

И тут, открывая Апостол, приходит к тебе апостол Павел и говорит со скрижалей Послания: «Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр 11,1) Вот как — в невидимом! Также невидимо явился ему Господь: «Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна. Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать? и Господь сказал ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать. Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя» (Деян. 9:3-7) Опять «не видя»! А вот еще одно свидетельство апостола: «в теле ли — не знаю, вне ли тела — не знаю: Бог знает, восхищен был до третьего неба (2Кор 12:2) был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать (2Кор 12:4) Из аскетической скромности Павел говорит о себе в третьем лице, однако он и видел и слышал то, что человеку нельзя пересказать. То есть, опять нам нельзя ни пощупать, ни увидеть, ни даже расслышать.

«Слово о рае может сказать лишь тот, кто в Духе Святом познал Господа и Его любовь к нам. Господь так мил и любезен, что от любви Его душа не может вспомнить ни о чем другом» (Силуан Афонский). И все же нам, детям последнего времени, так хочется говорить и видеть рай, хотя бы «как сквозь мутное стекло», хотя бы прочесть у Ефрема Сирина в книге «О рае»: «Блажен, кто вожделевает рая, его вожделевает и рай; с радостью приемлет во врата свои, заключает в объятия свои, услаждает песнопениями на лоне своем, разверзает ему недра свои и покоит в них» или в житии блаженного Андрея Константинопольского или услышать свидетельства наших современников — так, наверное, голодный нищий алчет кусочек черствого хлеба, так жаждала исцеления дочери хананеянка от Спасителя: «но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их» (Мф 15:27).

В ту ночь я читал о рае, и радовалась душа моя, и во сне я видел картины из рая, и содрогался от вопиющего недостоинства порочной души моей, но и благодарил бесконечно любящего нас Господа, и чувствовал себя голодным нищим, получившим огромное богатство и расставшийся с ним по утру.

Весь день, после той первой ночи, носил в уме вспыхивающие картины из рая, никак не желая с ними расстаться. И пусть видимая суета вытесняла их, но я цеплялся за остатки отражений, считаные фотоны светлых сияний, и ожидал следующей ночью чего-то еще.

Вечером, торопливо уминая грибную лапшу из картонной упаковки, заранее трепетал в предощущении. «Ожидаю ночи как расстрела…» Молитва на сон грядущим воспарила ароматом ладана, возгорелась восковой свечой, ожиданием ответа на мой детский вопрос всё с теми же непонятными буквами «Т» и «М».

И вот тихонько поплыли по краю сознания отблески идей. Враг человеческий с грехопадением потерял благодать творчества, почему и стал приставать к божиим людям, одаренным талантом. А те, или подчиняются врагу, создавая нечто вредное, или, научившись отражать ложь, сотворят с Богом истинное. Но и человек после грехопадения, изгнания из рая, наказан. И он получает таланты из рук Божиих, не сам же из своего нутра их созидает, а лишь вторично, путем получения откровений или из писаний предыдущих творцов, но опять же вторично. Отгадку на вопрос, кто нам сообщает откровения, я получил у иконы «Иоанн Богослов в молчании» — там на плече апостола Иоанна сидит ангел-вдохновитель и на ухо диктует евангелисту первые, самые таинственные, слова Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Если враг не владеет истиной, а способен лишь ее искажать, значит и чистого зла нет, а только искаженная истина. Отсюда вытекают сразу несколько интересных выводов. Если писатель пишет о покорении космоса, значит это будет, только после возвращения человеку Адамовых свойств. Ведь первый человек до изгнания из рая, когда Бог ограничил развитие греха смертью, имел такое тело, такие свойства защиты, что ему всё было нипочем. Давая имена животным и птицам, Адам восходил в стратосферу к орлам, спускался на дно океана к рыбам, возможно и звезды посещал, давая им имена. Словом, ничто и никто не мог нанести Адаму ни царапинки, ни ожога — он был абсолютно защищен. Значит, когда человеку после Второго пришествия будет возвращено прежнее тело, он сможет воплотить мечту вроде «и на Марсе будут яблони цвести», то есть, как утверждали богословы, человек обожит землю и все на ней, вернув нашему дому прежнее достоинство.