Страница 18 из 32
Самое главное — нас по одному шаблону вытаскивали из тьмы во свет, из мира страстей — в церковный покой. Я испросил у Николая возможность написать из его жизни наружные грани, дополняя мои собственные наблюдения своей судьбинушки, так сказать изнутри. Подумав, перекрестившись не раз, помычав раздумчиво, сказал, что для такого дела необходимо взять благословение, «во избежание сам понимаешь чего». Взял.
Вернулся ко мне другим человеком. Примерно таким, когда разговорился в студии Сергея после Оптиной, представ предо мной в качестве опытного христианина. Оказывается, и духовник у нас был один, только приезжали мы к нему в разное время, потому и не пересеклись. И что характерно, направил нас к старцу всё тот же Сергей, потому что сам он тяготел к художнику, ставшему после преставления жены игуменом, наш-то с Николаем старец склонял своих чад к монашеству, что художника-иконописца, вращавшегося в кругах богемных, не устраивало. Да и не прост был игумен — его картины на выставках благоухали и мироточили, как чудотворные иконы.
Николай после отпевания нашего друга, на бетонных блоках строящейся колокольни за высоким забором, под крепкий поминальный чай с овсяным печеньем сказал, что, по сути, Сергий — современный мученик, выполнивший предписанный долг и с миром отошедший к праотцам. Мне показалось, что он даже вздохнул с легкой завистью — нам-то еще предстоит написать последнюю книгу, на наших костлявых плечах все еще лежит тяжкая рука долга, с указующим перстом — иди, смотри, пиши!
...Итак, благословение есть, стремление есть, помоляшися, сели за стол — и пошла работа.
Существует такое место, куда выносит меня ветер перемен. Где, когда — не важно, оно просто есть и всё. Тут течет вода, в её потоках омывается тело и очищается душа. Они едва заметно чередуются, верхние слои, нагретые солнцем, опускаются вниз, нижние, охлажденные донными ключами, поднимаются вверх. Это как перемена добра и зла, света и тьмы, радости и отчаяния — они существуют независимо от наших предпочтений, от наших желаний. Здесь я закаляюсь перед боем, примиряясь с неизбежным. Здесь принимаю на руки новорожденных и провожаю в последний путь умерших. Это узловая станция моих дорог, перекрестие прицела стрелка, затаившегося в скрытой позиции, место моего рождения и будущее место погребения. В этом месте свет, льющийся с небес, расслаивается спектром радужных цветов. Радость приходит на смену скорби, утешение чередуется с болью, смех со слезами.
В этом таинственном месте случается такая пронзительная молитва, когда небеса склоняются к земле, на которой распростерто тело в поклоне, и каждое слово мольбы сближает твое сердце с Источником любви. Именно здесь впервые ощутил острую потребность в соединении моей воли с великим Промыслом Божиим, в котором всё — совершенство и любовь, совершенство любви и непонятая человеком до высшего предела милость снисхождения. То было как второе рождение, как воскрешение для принятия вечной истины в самую глубину сердца, на миг замершего в тихом немом восторге, которое, наверное, и есть счастье.
В такой миг прозрения наступает великая тишина, полная чарующих звуков ангельского и птичьего пения, славящего Бога Любви. И раскрываются бездны мрачного огня, и в качестве утешения распахиваются врата внутреннего рая, живущего в каждом независимо от дел и слов. И всё это воспринимается вполне естественно и спокойно, потому что свыше, потому что от любви. Достигающие сюда крики боли из безумного прошлого гаснут в смиренном настоящем и уносятся в прекрасное будущее в виде призыва «прийди и скоро» и да свершится «воля Твоя на земле как на небесах». Окутывающая тебя любовь радужным светом разливается по вселенной, касаясь всех и каждого, кем бы он ни был. И тысячами отражений отсветов возвращается к тебе, и понимаешь, что это от богатства любви свыше. И благодаришь неумело, и радуешься как дитя.
В такой миг единства с Провидением хочется оттолкнуться от земли, воспарив на ангельских крыльях в огненные выси небесные — но в миг отрезвления вспоминаешь слова святого о том, что ничто нечистое не может войти в Царство небесное, и затихаешь, и затухаешь, ощутив себя распростертым ничком на пыльном полу своей убогой кельи, утирая слёзы, струящиеся по лицу на подбородок. Потом еще долго в ночной тишине под мерцание звезд и лунное сияние шепчешь слова благодарности за незаслуженную радость смирения, снова и снова повторяя таинственные слова святого простеца из Адамова плача: «Бог есть ненасытная любовь, и описать её невозможно».
Однако сердцу нет покоя. Что же ты никак не успокоишься, ретивое? Чего еще хочешь? Может быть, пришел и мой черед… Молчит пока, стучит, колотится и молчит, «томя томящего мя». Жду… Ночь продолжает свой полёт, что-то еще будет…
…И проваливаюсь, как с крутого берега в реку, в иную реальность, в которой сон и явь смешиваются подобно струям светлой теплой верхней и прохладной темной донной воды. Разум сам отключает попытки анализа, потуги ассоциаций. Сейчас я в потоке того самого безумия, что соблазн для эллинов, что-то вроде Кантовского чистого разума, свободного от опыта, но только еще более простого, ведь «где просто там ангелов со ста». Но и эта остаточная пульсация мысли затихает, словно умерла во мне жизнь, та самая, прошлая, открыв на миг перспективу жизни будущей. И миг тот растянулся на толику вечности, то есть на очень долго, то есть неопределённо.
Давно, еще в детстве, услышал рассказ ветерана Великой Отечественной. Его лицо разгладилось, глаза горели, воспоминания возбуждали — он рассказывал о Победе, о поколении победителей. Эти, опалённые пожарами войны воины, многие раненные, покалеченные, пьяные от водки и нахлынувшей мирной жизни — в них бурлила бесшабашная радость победы, их боялись тыловые крысы и правители, а они — никого и ничего, даже тюрьмы и ссылки за то, что побывали в плену и оккупации, за предательство и подлость офицеров и обвинения гэбэшников. Да плевать, потрясая кулаками, ярился ветеран — главное, мы победили, а остальное не важно!
В такие победные дни всё становилось возможным, даже наше с ним сидение в буфете среди пьяненьких ветеранов — он с чаркой столичной и с бутербродом с сервелатом, я со стаканом ситро и с пирожным картошка. В том гомоне и папиросном дыму мой ветеран, утащивший меня такого, тянущегося к нему всем телом, глазами, ушами, продолжил воспоминания. А меня унесло ветром победы в потоки парадов со слезами на глазах, с военными песнями и вихрем картин, тех самых, когда «то, что было не со мной помню». Их вернувшихся, под рёв медных оркестров обнимали выжившие родичи, соседи, да просто вчера еще чужие, а сегодня все родные, все до единого свои! Самые осторожные из них пытались урезонить победителей, мол вы потише, а то вон шныряют в толпе сексоты, готовые схватить победителей за храбрость говорить обо всем — о заградотрядах, стрелявших им в спину, об атаках без оружия с одними штыками на немецких автоматчиков, о полях, заваленных трупами, о разгроме новенькой советской дивизии, брошенной на убой для взятия высотки в честь годовщины октября, о концлагерях — фашистских и наших, куда отправляли бежавших из плена. Ну и ладно, что в лагерь, что на поселение — все равно ведь там свои зэки, свои надсмотрщики — свои…
Ветеран обнимал меня одной рукой, ему все время подливали, он все громче рассказывал. А передо мной возникали картины из его прошлого, из фильмов про войну, которые смотрел, из книг, которые прочел. И меня подхватывал ветер Победы, и пронзал насквозь, заражая сумасшедшей радостью. Эту радость поколения победителей запомнил надолго…
И вот я сам стал одним из нового поколения победителей. Только не маршал Победы, не товарищ Сталин, а вымоленный, чаемый, ожидаемый Государь из тронного зала Большого кремлевского дворца, с высокой трибуны благословляет новых дворян. Из памяти всплывает икона Царственных мучеников и новомучеников российских — мы стоим перед святым образом, который вижу впервые, а старец говорит, что это из Москвы, где у него есть свои единомышленники. Потом среди вечерней тишины сидим на скамье перед храмом, а он полушепотом говорит о том, что случится, когда придет царь грядущий, а я как тогда в день Победы в объятиях ветерана, слушаю старца, а передо мной проплывают ожившие картины из предреченного будущего.