Ночная книга

Василий Иванович, шмыгнул носом, сдерживая слезы, покрутил седой головой.

— И этих ангелов — ты понимаешь! — Он снова потряс фотографией. — Расстреляли в упор, штыками добивали, да еще и тела сожгли, в какой-то яме… Он обжег меня своим лазерным взором. — А ты что молчишь!

— Знаю про это, — с трудом выдавил из себя. — уже покаялся в соучастии греха цареубийства, на Крестные ходы хаживал. Там вот эти иконы, — я показал на Красный угол с горящей лампадкой, — мироточили и даже кровоточили в тех местах, куда попадали пули и штыки палачей.

— Вон оно как! — Смутился старый вояка. — Значит и в этом вопросе ты нас опередил. Молодец. Тогда я сразу к делу! Как ты понимаешь, в конторе с перестройкой началось расслоение. Меня призвали в то самое крыло, занимающееся расследованием преступлений коммунистического режима. В том числе, конечно, и расстрела Царской семьи. …И тут такое началось! Гонения — похлеще, чем по делу о деньгах партии. По сути, нас поставили в нелегальное положение. Оказывается, дело царских палачей живёт и процветает!

Из портфеля он достал кипу машинописных листов, заключенных в конторскую папку.

— Вот! Это, можно сказать, уголовное дело на палачей и их последователей. Тут же проверенные пророчества святых о приходе царя грядущего. Ты их, наверное, тоже читал.

— Да, конечно, — кивнул я головой, которая от эмоционального напора стала побаливать.

— Так вот, что я хочу тебе сказать! — Он бережно приложился к фотографии Царской семьи сухими губами, вернул в бумажник. — Как говорят старослужащие конторы, «мы к этому делу приделали ноги». Иными словами, от слов перешли к делу.

— Простите, Василий Иванович, пока не забыл… — Я приподнялся в своем кресле. — Это случайно не вы прогнали из страны релокантов? А чистка высшего командного состава — не ваших рук дело?

— Ну да, есть тут и наши пять копеек, как говорится. — Он скромно закивал головой. — Но это, как говорится, легкие круги на воде. Самое главное наше дело — подготовка к приходу царя грядущего. Как ты понимаешь, царь такую бурю сотворит! Не то, что какие-то воришки госбюджета разбегутся, если конечно успеют, а изменится буквально всё! Деньги, пенсии, власть, полиция, идеология… Да всё!

— Насколько я помню, — задумчиво произнес я, — царь грядущий объявит себя после третьей мировой войны, в которой сгинут половина человечества и большая часть стран.

— Это необязательно. Может так произойти, что царь станет победителем в нашей войне с НАТО, ну как маршал Жуков, например. Разве ты не видишь, как народ требует наконец выполнить приказ нынешнего главкома ударить по центрам принятия решений. То есть всех этих врагов отечества стереть с лица земли. Вот как увидишь генерала, который возьмет на себя ответственность за такой единовременный удар — скорей всего он это и будет. А пока власть по-прежнему у потомков царских палачей — мы и будем тянуть время, чтобы это жулье еще себе денег заработало. …Будто они их спасут от гнева Божиего.

На площади Ильича в стародавние времена, а по ощущению пару недель назад, существовала весьма таинственная местность, называемая «бермудский треугольник». Почему? Да потому, что там соседствовали три заведения: ресторан, шашлычная и пивбар — в недрах которых и пропадали мужчины. Бывали и мы с друзьями в том сакральном треугольнике, и тоже «пропадали», кто на сутки, кто на трое, а кто и подольше, в зависимости от наличия дензнаков и здоровья. Там же, поблизости от площади, в переулках у Олега была мастерская, в которой он работал над живописными шедеврами, а те, кому «не хватило» и желалось продолжения, отправлялись к нему на ночлег. Входной билет в его ночлежку, называемой в честь Горьковской пьесы «На дне», по традиции был килограмм спиртосодержащей жидкости, не важно какого качества. Да и к чистоте постельного белья и устойчивости раскладушек претензий у нас не возникало — лишь бы упасть в объятия богатырского сна.

Что мы там в «Бермудах» ели и сколько пили — дело десятое. Что запомнилось, это нечто вроде клятвы, которую мы давали самим себе. Каждый раз кто-нибудь выражал сомнение по поводу состояния нашего здоровья в смысле перспективы бытия, с ним все как один соглашались, учитывая, что мы себя мнили творческими личностями — художники, скульпторы, поэты и писатели — а как известно из истории, все великие художники, слова или кисти, умирали в молодости. После перечисления дат смерти Пушкина, Лермонтова, Маяковского, Есенина и других, мы на минуту погружались в трагическую задумчивость и радостно, отбрасывая мысли о мизерной пенсии, о которой думать нам было недосуг, мы хором восклицали: «Ну, мы-то до пенсии точно не доживём!» …И не дожили. Во всяком случае, шестеро из нашего творческого коллектива «посыпались» один за другим, в возрасте от сорока до пятидесяти лет. «Сгорели на работе», — примерно так говорили скорбящие, усердно «поминая, не чокаясь», шепотом оглашая на балконе самые ходовые творческие диагнозы почивших братьев — сердечная недостаточность, цирроз, инсульт, и наконец полтора литра «палёной», поглощенной ночью без закуски, чтобы уж сразу и наповал.

Что, спрашивается, меня уберегло от подобной участи? Именно то, над чем посмеивались у меня за спиной безвременно почившие — воцерковление. Ну и еще, конечно, мои родные хронические болезни, сдерживавшие гусарские замашки. Я задавал себе вопрос — для чего меня уберегли от ранней кончины? Наверняка не для того, чтобы и дальше зарабатывать деньги. А когда пошли книги — в год по нетленке — тут всё и стало на свои места. Особенно после размещения их в интернете, именно оттуда, с сайтов с моими текстами, чаще всего в личную почту, стали приходить слова благодарности, вроде, прочли вашу книгу и стали посещать церковь, что открыло для нас новую жизнь, с чудесами, благодатью, смыслом жизни.

Увы, наш добрый Сережа, тоже «перегрелся» на своих мирских обязанностях — он участвовал в выставках, на своей «девятке» возил по городам и весям шумных, но очень нужных, теток, от которых зависело «продвижение и выдвижение» картин. …И вот мы стоим над его телом в храме. Лежит он под иконой преподобного Сергия, отпевает его иеромонах Сергий, вероятно именно для этого таинства прибывший из Сергиевой лавры. Его дочка, вдова и еще трое мужчин плачут навзрыд. Следом за мной отдавал последнее целование молчаливый мужчина. Отойдя от гроба и обернувшись, вспомнил его — тот самый молчун Николай, которого покойный Сергей подвез на пути из Оптиной в Москву.

Вот этот с виду угрюмый, на самом деле, весьма душевный человек и стал посещать меня по ночам. Оказывается, ночь и его любимое время, когда «золотая молитва» поднимается от земли в Небеса, приникшие ухом к устам молящегося — и свет зримый и не очень, изливается из сокровенного сердца наружу, обнимая тебя и всю твою вселенную, утекая за горизонт в неведомые дали. Сидит он тихо в углу и вовсе мне не мешает — наоборот, помогая в молитве и в написании ночной книги. Когда в его руках появляется блокнот, листы которого он покрывает тонкой вязью слов, и у меня руки чешутся открыть ноутбук и стучать по клавишам, стучать, пока не онемеют пальцы, пока видят глаза, а боли в спине позволяют терпеть. Когда и куда уходит молчун, он не говорит, просто исчезает, бесшумно прикрыв за собой входную дверь. Я ему предлагал остаться на ночлег, ведь места достаточно — он не отказывался и не соглашался, а просто исчезал, потому что может спать только у себя дома, где-то рядом, в соседней бетонной коробке.

И только через полгода такого молчаливого совместного ночного стояния, у меня появилась потребность поговорить с ним о нас. Вот когда выяснилась наша схожесть, совместность нашего пути. Открылась тайна, которая свела нас в одночасье. Оказывается, мы похожи как близнецы-братья.