Ночная книга

Наконец, выбрался из бездны и плавно полетел параллельно земле. Перед моим взором проносятся не только города и веси, не только страны и континенты, но и некоторые их жители, за которых порой до боли в сердце чувствую ответственность, которую впервые ощутил в храме, когда алтарник сунул мне толстую пачку мятых записок, накарябанных неуверенными каракулями с ошибками.

Рядом тогда с такой же пачкой в руках стоял старый друг, который хриплым шепотом сказал: «Только попробуй пропустить хоть одно имя — сразу в ад рухнешь!» Вдохновленный таким экстремистским посылом, приступил к вычитке сотен, может тысяч, имен. Некоторые проблемные, совершенно неразборчивые, отчеркивал ногтем, шепча «этого человека». Тогда за моей спиной стояли все «эти человеки», а я поднимал глаза на Престол и за каждого молился как умел. И все «эти человеки» стали для меня родней самых родных и близких, а я горел свечой за каждого и готов был сгореть дотла, только бы их простил и помиловал Тот, Кто вложил в сердце помысел молиться за них.

Итак, продолжается мой ночной полёт перед строем воинов Христовых, и каждый мужчина, женщина, ребенок — поворачивается ко мне своей гранью личности, которая вполне ясно характеризует его. Вот этот фантазер, тот — любитель женщин, а вон те — сребролюб, чревоугодник, пьяница, драчун, гордец, трус, лентяй, лгун. В том ночном полёте, незримый огонь моего пламенного ангела, несущего меня на своих крылах, опаляет каждого, исправляя некоторые искажения, сглаживая шрамы, зажигая потухшие очи, взирающие в небеса — таков образ ночной молитвы, данный мне для вдохновения.

Всё это продолжается столько времени, сколько необходимо для именования каждого человека, данного мне в тот миг. Особое внимание, часто помимо собственного желания, уделяю «ненавидящим и обидящим мя». Не скрою, перечисление этих имен всегда даётся через силу, с преодолением брезгливости и непонимания «как они на это решились?» — но вот чудо — завершив и этот непростой список, из моего сердца стирается желание мЕсти. Иногда лишь на день-два, может и дольше, но это для того, чтобы показать мне собственную немощь, «ибо не свят есть».

Наконец прозвучало последнее имя, а вот и еще одно — и делу конец. Только остаётся еще некий неистраченный остаток сил, значит на подходе благодарность тех, которые скорей всего её не чувствуют, только она есть, хоть и неявно. Это похоже на огонек свечи, который на исходе вспыхивает, держится три-четыре секунды, и наконец гаснет, выпуская вверх тонкую струйку прозрачного дымка. Только чую, сейчас этот остаток огонька будет гореть чуть дольше, чем три-четыре секунды.

Таинственный ночной полёт завершается посадкой в чудесной местности, которую очень хочется назвать райской. Так вот для чего было всё это! Мои босые ступни шагают по упругой мягкой изумрудной травке. Глаза поднимаются вверх, взгляд скользит влево-вправо, жадно впитывая необычную для земного человека изысканную красоту. Вокруг благоухают цветы, деревья приветствуют качанием ветвей, с густой листвой и плодами, неизвестными мне из уроков ботаники — то ли яблоки, то ли персики, то ли большие ягоды малины. На каждом дереве замечаю как цветы, так и зеленые, и тем более спелые плоды, под ними — ни падалицы, ни гниющих, ни засохших плодов. Зато птицам тут раздолье — они такие красивые и разные — лакомятся дарами, упиваясь веселым пением на все голоса. А вот и вполне библейская картинка — огромный белый лев вылизывает розовым языком крошечного ягненка, чуть дальше — пасутся стада овечек, среди них коровы, козлики, верблюды. Моя тропинка упирается в берег реки. Я опускаюсь на дно, бреду, разглядывая рыб, раков, кораллы, водоросли. Вода только чуть гуще воздуха, что не мешает мне дышать. Ко мне подплывают гуси-лебеди, ныряют, приветствуют белыми крылами. Выхожу на пологий берег реки, дважды обхожу стайку деревьев на полуострове, запоминаю, чтобы назначать здесь свидание.

А вот и люди — святые, прощенные, спасенные — они такие молодые, красивые, добрые, сияющие любовью. Одеты по-разному — в белые, красные, золотистые одежды. Есть девы с распущенными по плечам волосами, есть с венцами на головах, некоторые в кокошниках, скуфеях, платках. Кто-то в обуви, кто-то как я босиком.

Среди людей узнаю лица родных, прародителей, друзей и даже вчерашних врагов. Они приветствуют меня, протягивая руки, кто-то обозначает благодарный лёгкий поклон. Конечно, их обновленные лица отличаются от тех, которые видел при жизни, но я узнаю всех — тех, кто умер триста лет назад и недавно, а вон те еще живы, но душой уже здесь. Заметил, как они выходили мне навстречу из чудесных дворцов, выложенных из кристаллов, бабушка — из деревенской избы, в которую заглянул, удивившись огромным объемам наполненных светом пространств. Мы все шли в сторону величественного храма с огромным золотым крестом на куполе. Вместе с ангелами и птицами, мы все пели величания, слившиеся в гимн славословия Тому, Кто восседал на блистательном Престоле, от яркого сияния которого я по немощи ослеп, опускал глаза, понимая, что я здесь всего-то временный гость, и скоро придет время возвращаться на землю.

Как и ожидал, ночной полёт подошел к завершению. Меня подхватили невидимые мощные крылья и понесли вниз. Я вертел головой, озираясь на удаляющуюся небесную красоту, а подо мной, прямо по курсу, темнела Земля. После небесного света, она казалась грязной, недоброй, изъязвленной взрывами, гудящей стонами криков и боли, заглушающими слабую молитву верных. Ужас как не хотелось возвращаться на эту бедственную, уродливую, испорченную нами «колыбель человечества», и только осознание моей причастности к всеобщему человеческому злу, примиряло меня с этим невольным, через силу и желание — возвращением в окопы войны. Одно я понимал точно и ясно — еще один-другой бой, еще одна-другая-третья молитвенная атака, еще сотня-тысяча часов боли — и всё равно победа будет за нами и мы вернемся Домой, уже навсегда, навечно. Прощенными, спасенными.

С детства этого человека, если не боялся, то остерегался точно. Как глянет, будто лазером обожжет, сердце в пятки съезжает, и возвращаться на анатомией прописанное место не спешит. Как он появился в моём доме, каким образом проник внутрь, спрашивать бесполезно.

— Мы с твоим отцом служили в конторе, — прохрипел он. — Что-то мне подсказывает, он про это молчал. Мы с ним работали в стройтресте — как коллега по работе я к вам в гости и приходил.

— Да вы, Василий Иванович, и в качестве коллеги столько страху нагоняли…

— За это прошу прощения, — смущенно произнес он. — Наверное это непрофессионально, для конторского служаки. Впрочем, сейчас это неважно. Я по другому делу. Когда трест лопнул, мне в конторе предложили из внештатного сотрудника перейти на службу в штате. Я, разумеется, согласился. Тогда страну разоряли все кому ни лень. Поэтому меня бросили на возвращение денег партии в родные лабазы. Кстати, твой школьный приятель Миша предлагал тебе участвовать в этом деле, да ты, слава Богу, отказался. Впрочем, Миши уже нет — его свои утилизировали, бандиты, то есть.

От этой новости, у меня заныло под ложечкой. Помню этих «охранников» в углу зала — они мне сразу не понравились. А ведь я тогда не отказался, а лишь взял время «на подумать».

— Жалко парнишку, — трагично вздохнул Иваныч, — только, знаешь, сколько народу в том деле положили! Да не пацанов вроде Мишки, а министров, секретарей ЦК, старших офицеров конторы. Ну да ладно, я опять не про это.

Он достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, из него — фотографию Царского семейства. Показал мне.

— Ты помнишь, какими с отцом твоим матёрыми коммунистами мы были? А тут вышло такое дело. Прислали к нам лектора из общества «Знание». Он рассказал о расстреле царской семьи в восемнадцатом. Кое-что я и сам почитал. Тогда-то и произошел со мной внутренний взрыв! — Он потряс фотографией. — Узнал, что эти… ангелы своими ручками раненых перевязывали. Бинты в крови и гное сами стирали. Руки-ноги, отрезанные хирургом, в таз с кровью бросали. А потом прочел свидетельства раненых — оказывается они... эти святые царевны, одним касанием руки останавливали кровь, снимали боль, прекращали воспаление. А ведь от воспалений бойцов умирало в госпиталях едва ли не больше, чем на поле боя. Вот так — молитва шепотом и касание руки — и выздоровление обеспечено.