Ночная книга

Распрощавшись с Жорой, объевшись жареным перчёным мясом в комплекте с пучками зелени, упившись вином, одурев от хвастливой болтовни авторитета, — Полковник наконец поделился планами насчет устройства здесь недвижимости для самых таинственных целей.

— Прости за это обжорство, — сказал он, — в наших краях без такой увертюры нельзя. Короче, мне поступила команда — на побережье и в горах подобрать жильё для очень высоких гостей. Считай, ты стал свидетелем начала славных дел.

Затрезвонил телефон, мой суровый собеседник поставил его на режим громкой связи.

— Уже подобрал то, что нужно, — совершенно трезвым голосом доложил Жора. — Ты мне только прямо скажи, бригаду из четырех человек, которые будут строить и отделывать помещения… Мне как, придется их того… концы в воду? Ты же сказал секретка высшего уровня.

— Разберёмся, — прогудел Полковник. — Впрочем, возможен и такой вариант.

— Принято, босс! — рявкнул авторитет, прервав связь.

— Также возможен такой вариант и для самого Жоры, — тихо проворчал Полковник, искоса глянув на меня.

— А вы того… — прошипел я на ухо другу, — не заигрались, часом?

— Не дрейфь, помнишь слова нашего старца: «Добрые дела грязными руками не делают!» — Он криво усмехнулся. — А это уже из «Терминатор-2»: «Человеческих жертв - 0!» А страху нагнать тоже не лишнее — веселей дело пойдет.

Итак ночь… которая по счету в моей жизни. Сейчас все нормальные люди спят, отчего же для меня ночь стала прибежищем? Однажды знакомый врач сказал мне, что в период с 3-00 до 5-00 большинство людей уходит из этой жизни за ту неведомую черту, где наступает вечность. Быть может, и меня в эти часы ожидает величественный портал с дверью, которую и мне в свое время придется открыть. И еще не известно, что там ожидает такого ни разу непутевого человечка. С одной стороны справа у сердца тлеет надежда на прощение с последующим упокоением, только с другой стороны, левой, по-прежнему ухает филином «смех за левым плечом» прилипчивого мрачного духа. Впрочем, оба они напоминают о скором ответе на частном, тем не менее страшном суде, где откроются все мои неприглядности. А их столько!..

…И да! Это еще напоминание о той невидимой войне, в которой участвует каждый, но цена победы или поражения — вечная душа человека.

Как-то перед таинством соборования, по-научному — елеосвящения, оказался вблизи священника, старенького, седенького, тихого. Мне показалось, что именно мне в ухо батюшка говорит: «Сие таинство являет собой излечение от телесных болезней. Но зачем Господь посылает нам болезни? Да для того, чтобы скорбями и терпением боли мы искупали те грехи, которые затерялись в памяти прошлого, или те, которые мы за грехи не почитаем». Прослушав ту проповедь, я вышел из церкви наружу, решив для себя искупать грехи терпением болезней и прочих неприятностей. …И они не заставили себя ожидать. С тех пор искупаю, как могу, правда не всегда безропотно, но тут уж, как говорится, не всем быть духовными суперменами.

Однако ночь, еще одна — и такая светлая, такая теплая. Спать в такую ночь нет ни малейшего желания. Это тот самый миг, когда уйти, значит обокрасть самого себя. Да и не в силах я оторвать глаз от золотистого края солнца, восходящего на востоке. Как это — закрыть глаза и наощупь уйти на кровать? Э, не-е-е-ет, не для того ожидал этого чуда, чтобы остановить величественное действо режиссерским воплем: «Стоп! Снято!» — остановить в самом себе. Чутко прислушиваюсь к движениям мысли по орбите «голова – сердце». А там — нет, еще не вполне оформившееся, но зовущее вдаль чувство свободы. Там — первые токи неземной любви, покрывающей всё. Эта любовь божественного происхождения, нами, земнородными людьми непонятная своей пронзительной всеохватностью, потому как ни святым, ни гениям не понять, как можно любить всех — хороших и плохих, подлецов и палачей, трусов и героев. Конечно, такая любовь божественна и совершенна, как совершенен Бог!

Нам хотя бы краешком души слегка коснуться вторичного излучения той благодати, от прилива которой можно и того… Как там у Силуана Афонского: «Хочешь ли, Я дам тебе больше благодати?» то душа немощная в теле сказала бы: «Господи, Ты видишь, что если еще более, то я не вынесу и умру!» Кстати, где-то в этом месте, наверное, таится сакральная причина смерти — любовь не только светит и греет, но и сжигает. Если того требует промысел Божий о каждом человеке и обо всех вообще.

Мне всегда было интересно, откуда всё берется и куда девается. Может быть, поэтому подолгу рассматривал икону «Иоанн в молчании» — там на плече Иоанна Богослова сидит ангел и диктует ему Евангелие от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», а тот записывает. Ну конечно, подумалось мне, разве может человек из недр своего ограниченного ума извлекать на свет Божий мистическое откровение такого рода. Это конечно же откровение, данное нам через ангела любимому ученику Спасителя. Поэтому здесь и ангел на плече, и развернутая Книга, и уже свершившаяся запись таинственных слов на бумаге, и сам Иоанн в состоянии глубокой задумчивости. Это с одной стороны…

А с другой — даже мне понятно, что в написании текстов автор использует информацию, заложенную в его память его же действиями, сторонними словами, судьбами прошлых лет. Мне это представляется так: память используется в качестве муки, в нее пока неведомым путем попадает закваска, которая начинает процесс сбраживания, тесто поднимается, растет в объеме — тут пекарь достает полученную массу, обминает и укладывает на противень в раскаленную печь. Вроде все понятно… кроме одного — что есть закваска, и откуда в ней жизненные силы? Это что же получается, дрожжи — это живой организм? Иначе, откуда взяться в мертвой муке столь явному оживлению, росту, спелости наконец? То есть, опять — сторонняя жизненная сила привносит новую жизнь в готовую для этой цели среду. …И снова- здорово — внешнее воздействие на внутреннюю массу.

Вернувшись к тексту, приметил, что моя память, спящая до определенного времени, получает жизненный импульс, вскипает, развивается в нужную мне форму — и вот вам текст. Так что же оживляет, будит недра памяти? Вдохновение! То есть — воздействие Духа! Дух Святой, которого Символ веры называет «Господом животворящим» — Он и оживляет нечто аморфное, путанное, что мы называем памятью. Всё это бурлит внутри моего сознания, вскипает, растет, кристаллизуется, пока не вырывается наружу в виде понятного читабельного текста. Где-то так, наверное…

Вот какие мысли курсируют по диполю «ум-сердце», пока взгляд насыщается золотистым видением ежедневного чуда. О, премудрый Паровозик из Ромашково нашего блаженного детства! Твои слова теребят совесть всю жизнь: «…Если мы не увидим рассвет, мы можем опоздать на всю жизнь!» Вот и сижу этой двадцатитысячной что ли ночью, боясь опоздать — внимание! — на всю жизнь. И это… ну, очень хорошо мне сейчас. Вот.

А вот и подоспел счет за полученное бдение в ночи — тупая боль от затылка до стоп, обморочная слабость и пунктирное затухание сердечного пульса. Хорошо, что настигает меня «ответка» в полулежачем кресле, а то бы с грохотом рухнул на пол в изнеможении. Так что «опыт, сын ошибок трудных» и тут меня поддержал. Почему же не выпал в осадок обрывного сна? Да вот почему.

Ночной полёт мой похож одновременно на стремительное пике истребителя, уходящего от вражеских ракет, и мягкое планирование параллельно земле. Сначала, как водится, я спикировал во тьму, передо мной пролетели извивающиеся в огне искорёженные лица, тела в червях, пахнуло серным смрадом, отовсюду неслись вопли несчастных. Острой жалостью обожгло сердце. Это что, обязательно было? Ничего, потерпишь, ты тоже не святой. Откуда эти слова, так и не понял — то ли мои собственные, то ли ангела, направляющего мой полёт.