Ночная книга

— Схватили меня в то славное время, когда валюта уже вовсю ходила по рукам, но статью УК за незаконные валютные операции еще не отменили, — промолвил он, оглядываясь по привычке.

Мишка, мой школьный приятель, сидел напротив за богатым столом, но к еде и вину даже не притронулся. Странно, этот человек столько всего наворотил, столько заработал, а замашки мелкого мошенника так и не оставил. Сопсно историю сотрапезника я знал и до этой встречи. Понимал, что ему необходимо выговориться, а заодно меня заинтересовать, поэтому нарисовал на лице интерес и молча слушал.

— Предложили мне тогда эти… — Он хлопнул двумя пальцами по плечу, где предполагался погон. — В общем предложили два варианта: расстрел или работать на них. Я выбрал второе. Только потом до меня дошло, что мою пирамиду они замутили для того, чтобы им самим заработать, да и меня заодно подставить и повязать.

— А кто были эти, с погонами? — спросил я.

— Ты что, не в курсе? Об этом и в газетах, и по телеку болтали. Ладно, тебе как старому другу скажу конкретно. То были парни из того крыла кагэбэ, которые занимались выводом денег из закромов страны заграницу. Для этого и всю перестройку затеяли. А потом в том крыле произошел раскол — одна половина затребовала свою долю, отдельно от общей суммы. Они-то и наняли меня. Им стали известны факты о моих связях в международных криминальных кругах. Ты догадываешься, каких? Да, от моего папы с Малой Арнаутской, над ним ты потешался, а вот видишь, он помог нам. Тебе и мне. Как уважающий себя бизнесмен, я согласился работать за два процента комиссионных. Потом власть перехватили другие товарищи, прежних от дел отстранили. Вызвали меня тогда в один очень высокий кабинет, и предложили работать на них. Таким образом меня легализовали, даже охрану приставили. Вон там они, в уголке сидят, — кивнул он в сторону дальнего угла.

— А чего же ты так дергаешься?

— Что, заметно? Нервы, понимаешь, уже несвежие. Но тебя это не должно тревожить.

— А от меня тебе что нужно? — спросил я тихо, по традиции.

— Предлагаю работать на меня. Как понимаешь, мои два процента выросли до приличных размеров. Я сам занят на службе двадцать четыре часа в сутки. Постоянно заграницей. А средства лежат в банках без дела. Нехорошо это. Деньги должны работать. Вот я и предлагаю тебе возглавить фирму и вложить средства в легальный бизнес. Уверен, ты знаешь русский бизнес получше моего. Для начала положу тебе десять лимонов зелени в год. Потом прибавлю…

— Гражданин начальник, — обратился я к Мишке с улыбкой. — У тебя что, друзей здешних не осталось? Почему я?

— Остались. — Он вяло кивнул. — Только вряд ли их можно считать друзьями. Они ведь из криминального прошлого. Воры, жулики и алкаши. А про тебя всё узнал. Как говорится, пробил по всем базам. Ты чист, как младенец …ну почти. Да и по школе тебя помню. Ты ведь всегда лучшим был — и в учебе, и в спорте, и в моральном плане, так сказать. Короче — доверяю тебе и точка. Этого мало?

— Нет, для тебя, наверное, не мало, — согласился я. — А вот для меня…

— Что, десяти лимонов мало? Добавлю! Хочешь, сразу три в год? А потом еще.

— Да нет, Миша, не в этом дело. Как ни крути, а деньги твои ворованные. У народа, партии и правительства — всё равно народные. Это деньги наших родителей, мои тоже, прости, мне недоплаченные по прежним тарифам.

— Вот и верни их родителям и себе. Хочешь, организуй фонд помощи неимущим или прибавку к пенсии.

— Да ты что, Миша, прибьют меня за такие прибавки. Кто же позволит народу народные деньги вернуть? Всё пойдет в карманы разного рода жулья и воров.

— Что? Вот так у вас тут дело обстоит?

— А ты не знал?

— Догадывался, конечно, но чтобы так круто! Ладно, ты сразу не отказывайся. Со своей стороны обещаю помощь и защиту от всех силовых структур. Ты подумай, подумай!.. — Он замахал руками. — Вот, поешь икорки, лобстер, фуагра, сыр с голубой плесенью, поросенок молочный, осетринки, а вот вино коллекционное, коньячок марочный, виски столетнее, шампанское!.. Ты кушай, лопай давай…

— Спасибо, я вот салатик поклевал, мне хватит. На ночь наедаться нехорошо.

— Да-а-а, не узнаю нынешнюю аристократию! Неужто у запада научился? — Повернулся к залу, подозвал официанта: — Милейший, заверни всё это, упакуй в корзину, доставить по этому адресу. — Сунул карточку в карман официанту, пачку денег туда же, а мне пояснил: — Не пропадать же добру, я в номере гостиницы сам съем. А ты думай, думай! Не каждый день такое предложение бывает.

Однажды случился период молодости, когда вдруг навалилась серо-свинцовая тяжесть. Уместно напомнить, в первую очередь самому себе, что я любил жизнь в разных её проявлениях, что сообщало моему настроению перманентно высокий уровень. Тяжесть в душе случилась не во время разноса страны, не при пустых полках магазинов и даже не во время расстрела Белого дома — к этим эксцессам я относился философически спокойно, даже с любопытством фаталиста. Что-то внутри меня утверждало, всё что ни происходит, всё к добру, значит именно так и нужно.

…А тут такое! Друзья появились как некто из табакерки — и обрушилось на меня сумасшедшее по силе разрушения падение в пропасть отчаяния. Но даже такое гусарство когда-нибудь завершается, хотя бы ввиду опустошения карманов и слабости здоровья. Сквозь вышеозначенное падение, звучали слова из музыкального нытья группы «Воскресение»:

Забытую песню несёт ветерок,
Задумчиво в травах звеня,
Напомнив, что есть на земле уголок,
Где радость любила меня.

Боже, как давно это было,
Помнит только мутной реки вода.
Время, когда радость меня любила,
Больше не вернуть ни за что, никогда.

Что-то там же, внутри, где обитал стержень воли, откуда исходила дрожь энергии противления тоске, звучало в ответ: «Не дождётесь!» И вот я, решительно стряхнув плесень уныния, с головой бросился в полынью бизнеса по-русски. Одновременно брал заказы на проектирование, строительство пристроек, рисование копий супермодного Сальвадора Дали, портретов начальственных дамочек — всё это снесло прочь недомогание, выплеснув вовне импульс энергии, созидательной, веселой!

Конечно, этот приём выхода из пике, в том или другом виде, еще не раз спасет меня из пропасти, вытащит, отряхнет и высушит. Помнится, оглянулся на прошлое и понял очень важный момент — нет у нас пути грустить, особенно во время таких революционных перемен. Особенно чувствуя острую необходимость новизны, взрывающей постылое болото застоя. И да поможет нам Бог!

И вот стою в храме перед образом Вседержителя. Там, снаружи, слышались выстрелы, грохотали взрывы, шумели толпы протестующих, кричали ораторы, телевизор бубнил невразумительные тянучки о перестройке и ускорении — весь этот хаос и раздрай — сюда, в покой церкви, не имел права вторжения. С некоторых пор посещения храма со стоянием у святого образа Спасителя участились, превращаясь в насущную потребность души. Я мог просто молчать, впиваясь глазами в спокойные черты Лика; мог вопрошать совета, помощи, взыскуя истины, любви и того света, который называется невечерним. Вряд ли ответы свыше были понятны на всю глубину таинственного смысла. Не были оформлены привычными словами, чувственными образами, только результат был явным — в глубине сердца возгоралась искра, потом тихое пламя и наконец внутренний стержень воли раскалялась докрасна — и вот я исхожу из храма, наполненный святой веры и великой надежды.

— Ты, брат, того, «пригаси волны благодати своея»… — укоряет меня «старовер». — А то светишься как стоваттная лампочка, нехорошо сие, нескромно.