Ночная книга

— Закат солнца, что ли? Или ту мою речь вдохновенную? А знаешь, можно. Я сейчас припоминаю кое-что из того состояния, в котором мы с тобой вместе пребывали. Это называется — поток сознания. А давай попробуем.

Я схватил в руки блокнот, приготовил заточенный карандаш и превратился в слух.

— Тема урока следующая, — менторским тоном произнес учитель, — юность как возраст экстрима. Ничего, если я буду ходить? — Он встал, выпрямил спину и медленно зашагал по диагонали комнаты. — Понимаешь, ты сейчас каждый миг своей жизни проживаешь на пике эмоций. Это как ходить по краю обрыва, рискуя каждым шагом низвергнуться в пропасть… или взлететь в небеса. У тебя сейчас все нервы навыпуск, всё чрезмерно, без тормозов. Конечно, это опасно, но и здорово! Тебя одолевают обиды, ревность, страхи, сумасшедшие идеи переустройства мира. Появляются назойливые помыслы о самоубийстве, бессмысленности жизни. Это напоминает рождение человека, только в твоем случае, это перерождение. Из обычной среды обитания, где плод плавает в теплых околоплодных материнских водах, ты внезапно попадаешь в чуждую среду с неприятными звуками, с холодом, грубыми касаниями и даже шлепками по нежному тельцу ручищами чужих людей. В юности ты продолжаешь оставаться ребенком с чувством родительской опеки, но с каждым днем наступает взрослая жизнь, а там — агрессия общества, личная ответственность, наказания и требования; там беззащитность вынуждает проявлять злость, волю, напор, энергию.

Оратор на миг остановился, глянул на небо за окном и уже мягче продолжил:

— Но в этот опасный период юношеского экстрима как никогда будешь получать помощь с небес — вдохновение, утешение, тихую радость, счастье, наконец (в нашем христианском понимании слова, то есть Причастие святых тайн — чувствуешь корень этих двух слов «часть» — и это неспроста). Ну-ка вспомни, что происходило такого, необычного в твоем окружении? Ты мне уже рассказывал, да я подзабыл. Давай, тряхни свою оперативную память!

— Ну как, — пробубнил я, — это… А! Вот! Ходил я как-то по улице, получив по контрольной тройку, и стал планировать самоубийство. Сейчас смешно вспоминать, а тогда было страшно.

— Хорошо, давай еще!

— Девочка из нашей школы, из старших классов повесилась. Правда ее успели вытащить из петли. Ходили слухи, что ее изнасиловали, и она забеременела. Так ее в психушку сдали. А! Вот еще! На рыбалке мальчик из нашего двора утонул. Он один пошел на реку, сорвался с обрыва, ударился головой и утонул. Некому было его спасти. Три дня водолазы его по дну реки искали. А еще, помнишь, самолет разбился? Там семья целая погибла, девочка в соседней школе училась, мы еще на похороны ходили. Ну там, отец школьного товарища на войну пошел, и не вернулся. У мальчишки из соседнего подъезда отец от рака умер. А у моих друзей, Лены и Юры, из соседнего двора мать от белокровья умерла.

— А у тебя лично что еще было? — спросил он меня, рассматривая в упор.

— Я стихи написал, — сознался я, с трудом выговаривая слова. — Про любовь и смерть. Наверное, из-за этих событий. Молился за упокой, плакал даже от жалости. Из-за девочки с другом подрался, с Сашкой. Портрет той девочки нарисовал. Кажется получился, только показывать его никому не буду. Стыдно.

— Ну видишь! — воскликнул тренер, хлопнув меня по плечу. — Скажи теперь, что писать тебе не о чем! Вот сколько событий, трагедий, переживаний — а это же всё еще надо проанализировать, расписать, изобразить. И сделать очень важные выводы. Как говорится, Бог тебе в помощь. Ну что теперь успел записать?

Я пролистал страницы блокнота, исписанные каракулями, и неуверенно кивнул. Ладно, разберусь, в конце концов, рассуждения тренера на этот раз проиллюстрированы такими событиями, что мало не покажется.

— А почему эти слова я не сумел написать? Я же всё сам вспомнил?

— Ну, иногда, чтобы впечатлиться, можно и у старших товарищей импульс подзанять. Ничего, со временем научишься. Тут главное отстраненно, чуть со стороны на всё глянуть. Где нужно, принять близко к сердцу, а что из области обид — тому дать намного отстояться. Чтобы эмоции не мешали объективному анализу. Ну ты и сам со временем поймешь. Помнишь у Александра Сергеевича: «опыт — сын ошибок трудных». Главное не унывать и руки не опускать, наоборот: с упорством и волей — к победе над страстями.

Пока я записывал последние слова славного оратора, он встал посреди комнаты, воздел персты горЕ и, тщательно подбирая вербальные символы, произнес нечто эпическое:

— Запомни или лучше запиши следующее: когда-нибудь ты станешь старым и мудрым, оглянешься назад и поймешь, насколько щедро и заботливо Господь готовил тебя к писательству. Сейчас ничего не говори, просто зафиксируй, но придёт, ох, придёт осознание вышесказанного, и ты… заплачешь вооот такими слезищами радости и благодарности! Но потом!.. Но заплачешь!..

Вот что на сегодня даёт краткий обзор моей не всегда праведной, но все-таки богатой встречами и событиями жизни. «Очень жизненного пути». Чтобы начертать на скрижалях своего эпоса несколько благодатных строк, мне пришлось обучиться «изнутри» следующим навыкам: фотография, живопись, графика, портрет, моделирование, поэзия, спорт (легкая атлетика, гимнастика, акробатика, бокс, велосипед, плавание), путешествия, чтение со сцены, плотницкое дело, кирпичная кладка, бетонирование, монтаж, сельхозработы, руководство, бизнес, коллекционирование, кулинария… чего-то еще и наконец — проза.

Но более всего полюбил устройство галереи образов. Нравится иногда, с наступлением тишины, пройтись по галерее от первых десятилетий до последних, останавливаясь подолгу на особо ярких и глубоких персонажах, вспоминая их лица, глаза, манеру говорить, двигаться, смущаться. Вот уже где богатство и житейская мудрость! Душой они до сих пор со мной, телом же почти все оставили наш бренный мир, оглянулись на прощание, взмахнули рукой и ушли туда, куда вскоре отправлюсь и я. Туда, откуда и до сих пор посылают мне свои впечатления, предостережения, радость и боль, приглашения и что самое приятное — утешение.

Всё произошло, как напророчил тренер — каждый день меня погружали неведомые силы в среду обычных — и не совсем — людей, чтобы общался, взаимодействовал, учился, дружил, любил и ненавидел. Но самое главное и самое трудное — прощал и любил.

Лично для себя изобрёл такой логический приём, оправдывающий и объясняющий практически всё — все мы жертвы. И все мы нуждаемся в излечении от родовых травм, полученных по наследству. Правда не все стремятся лечиться, некоторым даже нравится нести в душе и в теле уродства родителей и прародителей и даже кичиться им, как неким превосходством и даже избранничеством. Только отдыхаю душой с теми простыми людьми, которые излучают дружеское тепло и свет любви. Но именно таковые уходят за горизонт первыми, оставляя нас наедине с «отравленными». Последний термин — из того приёма, оправдывающего нашу всеобщую жертвенность.

Как-то летним вечером подъезжали на автомобиле к огромному мегаполису. Ехали мы с природы, с чистого прозрачного воздуха. Может поэтому перед нами открылась такая печальная картина. Город накрывала багровая дымка. То был смог, дым, пар, смешанный в чудовищный коктейль, отравляющий растворенным в атмосфере ядом каждого городского жителя. Тогда мне подумалось, что эта воздушная отрава, проникающая в каждую клеточку человека — всего лишь видимая проекция сокровенного яда, пронизывающего наше сердце, откуда исходят наши самые противные враги — гордыня, эгоизм, похоть, ненависть, отчаяние.

И как же плохо нам было, если бы нам Господь не даровал очищение от грехов исповедью, святой водой — тела и души, освященным на мощах святых елеем — исцеления и молитвой — соединения с Всемогущим Всеведающим Богом.