Страница 40 из 70
Киллер глубоко вздохнул, насколько ему позволяла продырявленная грудь. Он распахнул кожаный плащ, и глазам босса представились дырки от трёх образцовых автоматных очередей, крест-накрест. Некоторые раны ещё кровоточили.
— Я и сам хотел бы знать, шеф. У меня девятнадцать дырок, я специально пересчитал, да ещё у Никитки одиннадцать, из них три прямо в сердце.
А когда у Абрека кончилась обойма, он повернулся и пошёл обратно в малину. А на дороге так и осталась лежать половина его мозгов, но вы же сами говорили, что ему они не…
Китайчик уже с неподдельным изумлением смотрел, как его лучший киллер засовывает палец в дыру на своей груди, где-то между пятым и шестым ребром. Перехватив его взгляд, Вован чуть не заплакал:
— Как же это так, шеф? Почему Абрек, и я, и Никитка живы?!
Хацуписи Хацукаки происходил из старого самурайского рода и знал свои обязанности, вытекающие из кодекса бусидо, как никто другой. Когда начальник их отдела господин Голазопа сообщил во всеуслышание, что его ежегодный балл компетентности и лояльности Компании на целых 0,056 % ниже, чем у этого ничтожества Курогуси, Хацуписи сразу понял, что у него остался всего один способ сохранить лицо. Именно по этой причине он сидел теперь на татами, одетый в белое торжественное кимоно, с лицом, обращённым в сторону дворца императора. Прощальное хокку лежало рядом со скамеечкой с длинным мечом. В трёх строчках ему удалось воздать вечную честь Компании и передать ей ответственность за свою семью. Теперь оставалось только надеяться, что руководство позаботится о его сыне не хуже, чем в своё время о нём самом.
Солнце стояло высоко над горизонтом, когда Хацуписи Хацукаки рассудил, что пора начинать обряд. Он крепко перехватил меч обеими руками и приготовился к первому разрезу. Ему было хорошо известно, что лучше всего вонзить меч чуть ниже и правее пупка и одним сильным движением провести его влево-вверх к сердцу, так, чтобы рана была как можно более широкой. Руководство Компании наверняка по достоинству оценит его решительность и характер.
Он в последний раз проверил остроту клинка подброшенным волосом — но сталь, доставшаяся ему в наследство от прапрадеда, заслуживала только высших слов. Хацуписи глубоко вздохнул, приставил остриё к животу в трёх пальцах ниже пупка под половинным углом, как приказывал кодекс, и вонзил его в кожу, чувствуя как холодное, как лёд, лезвие безо всякого усилия проникает в тело. Боли он не чувствовал, только тонкий ручеёк крови заструился на татами. Теперь оставалось сделать второе движение, самое главное — вверх и влево — от которого зависел весь успех божественного обряда. Хацуписи ещё сильнее сжал рукоять и потянул её по направлению к сердцу.
И у него это получилось — брюшина распахнулась, как ворота его подземного гаража, и скользкие внутренности вывалились наружу. Перистальтика кишечника ещё работала после сытного завтрака, от которого Хацуписи не мог отказаться (собственно, кодекс этого и не требовал).
Кровь брызнула фонтаном, боль была нестерпимой. Хацуписи ждал, что вот-вот он потеряет сознание и упадёт на содержимое собственного живота, как показывают в фильмах из жизни самураев.
Но ничего такого не произошло, наоборот, его мозг работал так же чётко и быстро, начальная слабость и боль куда-то улетучилась, и вместо того, чтобы умирать в соответствии с кодексом, он с удивлением и любопытством смотрел на клубок кишок, пульсирующий у него на коленях. В конце концов, он почувствовал себя настолько хорошо, что запихнул, как мог, кишки обратно в брюшину, заклеил рану пластырем и, посидев немного без дела, решил для разнообразия сыграть пару партий в мини-гольф на общем заднем дворике с соседом, всё тем же ненавистным Курогуси.
Но Хацуписи Хацукаки недаром был потомком самураев и хорошо знал, сколько поколений его предков вспороло собственный живот с улыбкой и именем императора на устах. Традиции семьи обязывают, поэтому после обеда он со вздохом снова взялся за меч. В конце концов, времени у него хватало — до захода солнца оставалось не меньше шести часов.
Газеты и телевидение сошли с ума. Первые страницы были переполнены чудесными историями исцеления безнадёжно больных звёзд и миллионеров, телерепортёры задыхались от новых и новых сенсационных подробностей. Десятки тысяч выздоровевших с триумфом покидали клиники, дома престарелых, как по мановению волшебной палочки, превратились в коммуны вечной молодости, разом прекратились все войны и конфликты — как воевать, если врага нельзя не только убить, но и толком ранить? — а наводящие ужас международные террористы записывались в очередь на приём к психотерапевтам и опекунам. Защитники прав человека задыхались от восторга — ещё бы, смертная казнь ушла в безвозвратное прошлое! Последними от неё отказались французы после того, как гильотинированная голова убийцы и насильника-педофила по прозвищу Зелёные Усы после экзекуции покатилась по тюремному двору, изрыгая ужасающие проклятия в адрес палача, судьи, прокурора и всех их матерей, жён, сестёр, дочерей и собак женского рода. Жертвы аварий не дожидались помощи, а, собрав разбросанные части тела, сами отправлялись в хирургические отделения больниц, чтобы скрепить их воедино. Улицы заполнились тысячами бывших инвалидов, со вкусом принявшихся за работу и развлечения. Преобладали самоубийцы и жертвы мафиозных разборок. Хитом сезона стал ветхий шлягер «Ночь живых трупов», лучше всего передававший атмосферу первых дней вечной жизни. Мотив побеждённой смерти вытеснил все остальные темы и сюжеты. Открытием в мире моды стали манекены в виде скелетов, особенной популярностью пользующиеся в магазинах по продаже женского белья.
Короче говоря, жизнь на планете Земля превратилась в бесконечный праздник. Радовались все. Кроме гробовщиков и владельцев похоронных бюро. Но на них никто не обращал внимания: в конце концов, никто не мешал им переучиться на работников родильных домов. Во всяком случае, с точки зрения Генерального Секретаря ООН ситуация выглядела безоблачной.
Его безмятежные грёзы прервал мягкий гонг интеркома. Проклятый Черчилль сморкался пуще обычного.
— Господи, Уинстон, сделайте что-нибудь, наконец, со своим носом! — взмолился Торез. — Неужели это такая проблема, особенно теперь, когда врачи буквально гоняются за каждым пациентом?
Черчилль поперхнулся. Подавился бы ты своими соплями, злорадно подумал Торез.
— Да я был у лучшего вирусолога в нашем полушарии. И он сказал… а-апчхи!.. что ничем помочь мне не может. Да и никто, видимо, не поможет. Говорит, все антибиотики перестали действовать.
— Как это?
— Так оно и есть. Он говорит, что принцип действия лекарств как раз и заключается в том, что они убивают бактерии и вирусы. Ну, а теперь, когда всё стало бессмертным… а-апчхи!.. Я тоже ему не поверил и принимал все таблетки, какие нашёл у жены, три дня подряд. И вот, никакого результата!
Морис Торез нахмурился, словно почувствовав какой-то подвох.
— А что вы хотели? — спросил он, не желая развивать подозрительную тему. Мир, полный страдающих от насморка и ангины, — не такая уж приятная штука, вдруг подумалось ему.
— К вам на приём записался профессор Пастер…
Торез не припомнил, чтобы с кем-то таким договаривался о встрече.
— Я его знаю? — наобум спросил он.
— Нет, но мне порекомендовали его принять знающие люди. Говорят, он нобелевский лауреат по биологии или медицине, не помню точно. Получил премию за интраклеточные исследования или что-то в этом роде. Короче говоря… из всего этого я понял, что у него есть какие-то соображения по поводу того, что сейчас происходит. И, знаете, шеф… мне не понравился его тон… Так мне приглашать его?
Профессору Пастеру на вид было лет шестьдесят, он выглядел моложавым и спортивным и с первого взгляда казался тем, кем и был в реальности — компетентным яйцеголовым. Торез вежливо встал из своего кресла, предложив гостю место напротив.