Страница 41 из 70
— Чем могу быть вам полезен? — как можно более приветливо спросил он. Конечно, Нобелевская премия по биологии — это вам не победа на конкурсе красоты штата, но даже такой человек иногда может оказаться приятным собеседником.
Гость молча рассматривал его, храня молчание, словно оценивая, тот ли человек Генеральный Секретарь ООН, которому стоит доверить важную информацию.
— Знаете ли вы, что нам осталось две-три недели нормальной жизни, не больше? — спросил он без околичностей.
Торез саркастически улыбнулся.
— Вы, стало быть, называете нашу жизнь нормальной? — попытался пошутить он.
Профессор нахмурился и пригладил волосы.
— В целом, да, — кивнул он, делая ударение на каждом слове. — Хотя люди перестали умирать, пока что они ведут себя как организованная цивилизация. Но это продлится недолго. Дня два-три от силы.
— Что вы имеете в виду? — Торез ненавидел привычку некоторых ходить вокруг да около вместо того, чтобы перейти прямо к делу.
— Это чудесное бессмертие — проклятие рода человеческого, — так же невозмутимо произнес профессор. — Самое главное заключается в том, что бессмертными стали не только люди: умирать перестало абсолютно всё, включая мельчайшие организмы, клетки и даже белковые молекулы. В самое ближайшее время в этом сможет убедиться каждый. Господин Генеральный Секретарь, наш мир вышел на финишную прямую!
Пока профессор разъяснял свою теорию неконтролируемого роста клеток пункт за пунктом, Генеральному Секретарю делалось то жарко, то холодно. Он боялся посмотреть в большое венецианское зеркало, висящее между окнами, чтобы вдруг не увидеть собственную седину.
— А через три недели, — безжалостно продолжал профессор Пастер, — каждый живой организм на этой планете будет представлять из себя бесформенный пузырь, полный размножающихся до бесконечности клеток. Я поставил такой опыт на колонии кишечной палочки, и, уверяю вас, что это был настоящий кошмар. Ни одна клетка не умирала, даже от воздействия концентрированной серной кислоты, температуры чуть выше абсолютного нуля или убойной дозы гамма-лучей, а продолжала делиться и размножаться, как автомат. До тех пор, конечно, пока вокруг неё было достаточно питательной среды. Это и логично: ведь жизнь, которая не прекращается, имеет одну-единственную цель — бесконечная экспансия.
— И чем всё это кончится? — слабым голосом спросил Торез.
— Хм, это интересный вопрос… Думаю, что через некоторое время эти… пузыри… начнут лопаться — ведь скорость размножения клеток эпителия значительно ниже, чем остальных — а их содержимое сливаться и перемешиваться. Так что спустя, скажем, год, вся поверхность Земли будет покрыта толстым слоем бурлящей коллоидной массы, размножающейся, во всяком случае, до тех пор, пока не достигнет стратосферы. Меня в настоящее время интересует лишь одно — сможет ли эта форма проявлять хоть в какой-то мере разумные свой… Послушайте, господин Торез, что с вами?
Ответа он не услышал — Морис Торез, Генеральный секретарь Организации Объединённых Наций, без сознания лежал под столом.
Через полчаса приведённый в чувство Морис Торез информировал созванный в экстренном порядке Совет Безопасности о всех последних событиях, начиная с визита Танатоса Тринадцатого. Разумеется, сначала ему никто не поверил, но когда отдельные представители решили на всякий случай проконсультироваться со своими учёными, которые без исключений подтвердили гипотезу профессора Пастера, Совет Безопасности перешёл фактически на непрерывный график работы. Остальное человечество продолжало пребывать в блаженной эйфории, прославляя внезапный уход смерти.
Сам профессор полагал, что к его выводам уже назавтра придёт любой учитель биологии средней школы, а ещё дня через два результат вечной жизни станет очевиден даже неграмотному, и все остатки разумной жизни потонут в панике планетарного масштаба.
— Чёрт, чёрт, что же делать? — повторял сокрушённый Торез. — Наши эксперты-юристы только что подтвердили, что во всём мире не существует закона, согласно которому можно было бы насильно возложить обязанности Танатоса на кого бы то ни было. Мы предлагали эту функцию даже самым закоренелым преступникам под страхом смерти, но все как один отказались — наверняка почуяли, что до тех пор, пока на Земле нет смерти, им самим ничто не грозит. А на пророчества Пастера им просто-напросто наплевать, как и на всё остальное. Когда поверят и они, будет уже поздно.
Профессор утверждает, что у нас в запасе есть только один-два дня, после чего изменения ДНК станут необратимыми…
— Вот уж, тоже мне, проблема! — хмыкнул делегат от России генерал Куропаткин и потянулся к бутерброду с чёрной икрой. Несмотря на обвисший живот — верный признак неконтролируемого роста клеточной ткани — он не терял своего обычного оптимизма и аппетита. — Если нельзя силой — значит, нельзя вообще. Даже у нас, на матушке-Руси, мы это знаем, у нас ведь теперь демократия, её мать!
— У русского на прошлой неделе врачи обнаружили острую сердечную недостаточность, — прошептал Черчилль, наклонившись к уху Мориса Тореза. — Не думаю, чтобы он так уж сильно сожалел о том, что происходит.
Австралиец Фергюссон возложил руки на толстый живот и энергично завертел большими пальцами. Ещё несколько дней назад он вполне мог состязаться стройностью фигуры с фотомоделями. Фергюссон был знаменит своими оригинальными идеями.
— А что, если клонировать нужную кандидатуру? — начал он. — Строго секретно, чтобы не пронюхали газетчики? У такого клона не будет гражданских прав, следовательно…
— Отличная идея, — подхватил Торез. — Только кого клонировать? Это должен быть человек со специфическими, исключительно сильными, природно извращёнными склонностями. Подумайте сами: взять на себя ответственность за смерть каждого существа на целой планете — это, знаете ли, не так уж просто.
— Что бы вы сказали на такую кандидатуру, как Гитлер? — невинно бросил Фергюссон.
На это предложение ответил депутат от Соединённых Штатов, темнокожий Кинг, лицо и руки которого были покрыты огромными бородавками.
— Гитлер не подходит, ведь он ликвидировал только евреев, цыган и славян, — сказал он. — Нас тут же обвинят в заговоре гоев.
— Вы правы, — вздохнул Торез. — К тому же тело Гитлера полностью сгорело, так что отбор клеток не представляется возможным. Но вот Мао… тело Мао сохранилось в идеальном состоянии. Кажется, он не так уж мучился расовыми предрассудками?
Вопрос предназначался китайскому делегату, который с самого начала заседания не проронил пока ни слова и сидел совершенно без движения, словно мумия. Однако имя исторического вождя нарушило его буддийское спокойствие.
— Руки прочь от Председателя Мао! — высоким голосом провозгласил он. — Империалистический бумажный тигр не получит клеток нашего Любимого Вождя для своих позорных человеконенавистнических целей! Враг не посмеет осквернить нашего Председателя, Солнце Азии…
Он собирался продолжать в том же духе и не остановился бы, если бы датчанин Андерсен ловким движением не вырвал из-под него кресло, и тем самым не вывел китайца из дискуссии.
— Стало быть, отпадает и Мао, — покачал головой Фергюссон. — Тем более, он подвергал бы экзекуции главным образом ревизионистов и врагов китайского народа. Тут нужен кто-то более универсальный… скажем, Сталин?
Куропаткин на удивление остался невозмутимым, очевидно, он не отошёл ещё от хвалебных слов в адрес Мао Цзедуна. Русские всегда считали обитателей Срединной империи ордой варваров, в лучшем случае — своими послушными феодальными подданными.
— Конечно, конечно, Сталин — наш отец, друг детей и физкультурников. Зачем искать кого-то ещё? Коба был мудр, он не делал различия между белогвардейцем и гвардейцем Ильича, жидом и гоем, гнилым интеллигентом и разложившимся пролетарием, инженером человеческих душ и врачом-убийцей, между русским, поляком, чеченцем или украинцем. Никто не чувствовал себя в безопасности под его отеческим взглядом, вот как! Что Мао — Мао рядом с ним дитя грешное, неразумное!