Страница 75 из 98
Он закрыл журнал.
– Всё. Протокол составлен. Цепь готова, – произнёс он.
– Ты реально… ты всё это… ты же не сделаешь? – голос в углу стал тише. – Скажи, ты просто выписываешь. Как психотерапия, да? Просто пишешь. Не пойдёшь же по этому списку?
– Я уже пошёл, – ответил Демьян.
– Это болезнь. Это шизофрения, – воскликнул незнакомец.
– Нет. Это чистка, – сказал Демьян.
Он встал, подошёл к подносу и взял скальпель. Проверил его остроту.
– Этика – это болезнь. Её придумали, чтобы сдерживать. Чтобы врач спасал даже тех, кто убивал, – произнёс он.
– Демьян, не надо… – сказал незнакомец.
– А я – не врач. Не больше. Я – лезвие, – ответил Демьян.
Он повернулся к зеркалу.
– Первая операция начинается сегодня, – сказал он.
Пыль осела. Угли в бочке едва тлели. Лезвия на столе остыли, но блестели чисто, словно только что вышли из упаковки. Демьян стоял у зеркала, держа скальпель в руке. Свет рассвета пробивался сквозь мутные щели в стекле – бледный, серый, как ткань, вываренная в химикатах.
Он смотрел на своё отражение.
– Ну? – произнёс он хрипло. – Познакомимся?
Отражение дрогнуло, но не из-за движения. Трещины на зеркале искажали черты: одна линия прошла по лбу, другая прорезала левый глаз, третья пересекла рот, словно зашив его. Демьян чуть склонился вперёд.
– Ты не врач, – сказал он, ткнув пальцем в стекло. – У врача есть пациенты. У тебя – список.
Наступила пауза. Скальпель слегка качнулся.
– Врач лечит. А ты – чистишь. Вскрываешь, – продолжил он.
– Ты – инструмент. Не человек, – произнёс он.
– Да? А они были людьми, когда подписывали приказы? Когда смотрели, как меня выносят? Когда Анна… – он резко сжал пальцы, костяшки побелели. – Когда она просто отвела глаза?
Он ударил пальцем по стеклу. Трещина прошла дальше. Раздался мелкий щелчок, словно кость сломалась внутри пальца.
– Слышал? Это ты. Ты и есть остаток. Не надежда. Не мораль. Просто – кость, – сказал он.
Он выдохнул, и пар осел на стекле, запотев в центре.
– Я не буду отрицать. Всё, что было, умерло, – произнёс он.
Он поднял скальпель, поднёс его к себе, к отражению. Лезвие искажалось в стекле, словно это был не инструмент, а зуб – колющий, нечеловеческий.
– Не навреди… – выдохнул он. – Эта формула была вирусом. Её вшивали в нас, чтобы мы не могли отвечать. Чтобы не могли бить. Чтобы ждали. Терпели. Думали.
Он провёл лезвием по зеркалу. Раздался тонкий писк. Ещё одна трещина прошла через переносицу.
– Но я больше не врач, – сказал он.
– Я – скальпель, – произнёс он.
Он шагнул ближе, его лицо оказалось вплотную к стеклу.
– Волков, – начал он.
– Ты думал, я умру в камере? Ты записывал, как меня били? Смеялся, когда я кашлял кровью? А теперь ты не знаешь, где я. Правильно. Потому что меня уже нет, – сказал он.
– Петров. Ты брал чужое и говорил: «Мы же коллеги, мы же команда». Команда не вонзает нож в спину. Но я покажу тебе, как это ощущается, – продолжил он.
– Анна… ты не враг. Не каратель. Ты просто слабость. И это хуже. Слабость – как трещина. Она всегда ломается первой, – сказал он.
Он провёл пальцем по стеклу. Остатки крови от обожжённых суставов оставили след.
– Михаил. Ты был со мной. Знал. Молчал. Как архив, – произнёс он.
– Геннадий. Голос за спиной. Подписавший бумагу. Только шёпотом. Всегда шёпотом. А теперь будет тихо, когда я встану над тобой, – сказал он.
– Политрук. Всё по инструкции. Всё по уставу. Без эмоций. Без вины. Я дам тебе устав. Новый. На коже, – продолжил он.
– Лейтенант. Ты отвёл глаза. Всего лишь. Не ударил. Не крикнул. Просто сделал вид, что меня не слышал. Это и есть твой приговор, – сказал он.
– Дед… – произнёс он.
Он замолчал.
– Дед. Это ты научил меня держать руки спокойно. Не дрожать. Не поддаваться эмоциям. «Жертва – не поражение, а путь». Нет. Жертва – это удобство. И я больше не буду ею, – сказал он.
Он резко ударил ладонью по зеркалу. Раздался треск. Большой кусок стекла откололся и упал на пол с глухим звуком. Осталась верхняя половина лица – один глаз, перекошенный трещиной.
– Я даю клятву. Свою, – произнёс он.
Он поднял скальпель обеими руками, как хирурги перед операцией – на уровне лица.
– Клянусь, что не прощу. Что не забуду. Что каждый из них будет обработан, вскрыт, изолирован, – сказал он.
– Мой диагноз – месть, – продолжил он.
– Моя терапия – клинически точна, – добавил он.
– Анестезии не будет, – завершил он.
Он опустил скальпель. Посмотрел на обломок зеркала под ногами.
– Операция начинается, – произнёс он.
Вдали снова залаяла собака. За окнами серело. В этом бледном, тусклом рассвете никто не мог отличить начало дня от конца. Но Демьян уже знал: для него день начался. И он режет.