Страница 56 из 98
— Со мной никто не говорил. И если ты сейчас будешь шептать всякое под лампами, то и со мной тоже поговорят. Мне нельзя. У меня отец в части. У меня брат на заставе. Мне нельзя, — ответила она.
— Я не прошу, чтобы ты прикрывала. Я просто хотел понять. Ты вообще веришь мне? Или теперь тоже думаешь, что я, — начал Демьян.
— Я не думаю. Я вообще стараюсь не думать. Здесь за мысли тоже спрашивают, — перебила Анна.
— Тогда скажи. Ты веришь, что я не вредил? — спросил он.
Она смотрела куда-то в пол. Потом на двери. Потом на его плечо — не в глаза.
— Ты врач, Демьян. Делай свою работу. А остальное — я не знаю, что ты за человек. Я думала, что знаю. Но после склада — не знаю, — ответила она.
— Я не делал ничего плохого, — сказал Демьян.
— Это не мне доказывать. И не тебе. Это им. А у них своё — что плохо, что нет, — сказала она.
Он молчал. Хотел что-то сказать, но не нашёл слов.
— У меня больной, — она шагнула вбок и прошла мимо него. Быстро.
Он стоял несколько секунд. Затем обернулся и бросил почти шёпотом:
— Ты же первая сказала, что в этом месте все играют роли. Что всё — притворство.
— Я не хочу больше играть ни в какие роли, — её голос, уже на расстоянии, дрожал. — Я просто хочу выйти отсюда живой.
Она исчезла за дверью пятой палаты.
«Даже она, — подумал он. — Даже Анна».
Поздний вечер. Кабинет казался меньше, чем обычно. Потолок давил, словно крышка. Лампа под зелёным абажуром дрожала от сквозняка, отбрасывая тень на облупленную стену. Пахло хлоркой, чернилами и пылью, от которой першило в носу. За окном слабо светил фонарь с вышки. Далеко за стеклом слышались сирена патруля и кашель.
На столе, среди отчётов, журналов и пробирок, лежал документ. Аккуратно положенный. Посередине. Сверху жирный багровый штамп: «СЕКРЕТНО». Ниже — печать. И подпись. Его подпись.
Демьян стоял, не садясь, смотрел на лист. Затем взял его. Медленно, двумя пальцами, словно он был липким.
Потом читал.
Потом сел.
— Они, сука, — выдохнул он глухо.
Он трясущимися пальцами провёл по строке.
«Доктор Д. Ларин сообщил о возможной мутации вируса, однако отказался предоставить данные, чем проявил признаки сознательного утаивания информации и паникёрства», — гласила строка.
Ниже: «Рекомендуется наблюдение и возможное ограничение контактов с персоналом».
Он засмеялся. Один, в комнате. Глухо. Коротко.
— Сознательного утаивания, — сказал он. — Вы же, суки, даже микроскоп чинить не даёте. Какие данные? Какие контакты?
Он снова вчитался. Подпись. Под его фамилией. Почерк похож. Но не его.
— Я такое не писал. Это фальшивка. Это подстава. Волков. Волков, скотина. Ты мне в глаза смотрел. Ты мне говорил — «по формальности», — сказал он.
Он начал ходить по кабинету. Бумага дрожала в руках. На столе скрипнуло кресло. За окном опять загудела машина. Он обернулся. Затем шагнул к двери, схватил куртку. Остановился. Замер.
— А кому я это покажу? — сказал он вслух. — Кому?
Молчание.
— Анне? — он засмеялся, но в голосе не было смеха. — Она теперь в глаза не смотрит. Геннадий шепчет. Завхоз косится. Медсестра из пятой палаты сегодня даже не поздоровалась.
Он снова сел.
Положил документ перед собой. Глядел на него, как на вещественное доказательство.
— Значит, всё. Они уже решили. Им не нужно, что я знаю. Им нужно, чтобы я молчал. Или чтобы меня не было. Или чтобы я подписал, что согласен. Или чтобы сам исчез, — сказал он.
Он поднял голову. Мутное стекло окна было как молочная пелена. Через него ничего не было видно. Только серый свет фонаря.
— Я не параноик, — сказал он шёпотом. — Я не сразу понял. Думал, совпадение. Думал, система. Потом подумал, может, я сам. Но нет. Они всё делают шаг за шагом. Они создают бумагу. Они подделывают подписи. Они меня закрывают.
Он снова взял лист. Сжал его.
— А теперь ждать, когда постучат. Или не ждать? Или самому? — сказал он.
Он оглянулся. Телефон. Нет смысла. Писать — некуда. Бежать — некуда.
Он сел. И просто сидел. С листом в руках. Молчал. Только губы шевелились.
— Они не хотят остановить вирус. Они хотят обвинить. Чтобы был виноватый. Чтобы был пример. А я подхожу. Я чужой. Я не пил с ними в курилке. Я не стучу. Я спрашиваю слишком много. Всё. Подхожу, — сказал он.
Он положил бумагу. Погладил рукой по столу, медленно. Затем снова глянул на окно.
И сказал себе почти беззвучно:
— Теперь всё. Я теперь не доктор. Я теперь бумага. Бумага с подписью, которую не писал.