Страница 80 из 114
На столе лежали журналы — советские, с отчётами, портретами и передовицами. Поверх них — фальшивка, под которую она прятала документы. Всё было выверено.
Она опустилась на колени перед кроватью, отодвинула коврик и пальцами нащупала щель в половице. Дощечка поддалась — под ней коробка из-под обуви, завёрнутая в ткань. Внутри — маленький архив её настоящей жизни.
Анна открыла сумку, достала «Конституцию» и вытащила вложенные листы. Быстро просмотрела. Ничего не выдрано. Надпись на полях: «дело Г. — см. Харьков», аккуратно зачёркнута.
«Если найдут, не поймут. Но и не спишут на случайность».
Она аккуратно вложила записи в коробку, рядом положила часы. Посмотрела на циферблат — 00:47. В 2005 году в это время она бы только вернулась с заседания или читала ленту новостей на экране. Здесь — холод, пыль и страх, что щеколда не выдержит.
Коробка вернулась под половицы. Коврик — на место. Анна встала, отряхнула колени. В глазах жгло.
Шаги за дверью. Кто-то прошёл по коридору и остановился. Скрип половиц.
Она замерла.
– Свет горит, – донёсся голос Лидии. – Может, не спит.
– Делами занимается, – ответила Зинаида. – Всё пишет и пишет. Адвокатка. Ещё напишет себе беду.
Тени ушли. Шаги растворились.
Анна подошла к окну. Фонарь всё ещё мигал. Мужчины в пальто не было. Или он слился с тенью.
«Тут каждый взгляд — как протокол. Каждый вопрос — как статья. А я... адвокат. Парадокс».
Она вернулась к столу, поправила журналы, села на кровать. Открыла один — статью о собрании юридической коллегии в Москве. Строчки прыгали перед глазами.
Но всё было правильно. Всё — по закону.
Хотя бы снаружи.
Свеча чадила, словно протестуя против позднего чтения. Её пламя дрожало, отбрасывая пляшущие тени на стены комнаты и освещая обветшавшие страницы юридического журнала. В печи лениво потрескивало — уголь догорал, не давая ни настоящего тепла, ни уверенности. Ночь стояла глубокая, та самая, когда весь дом кажется пустым, но шёпот за стеной, скрип половицы и шаги Зинаиды в коридоре доказывают обратное.
Анна сидела у стола, на плечах — свитер, на ногах — валенки, перед глазами — свежий номер «Советской юстиции». Край страницы был подпален от свечи — неосторожно задела, когда вздрогнула от шума за дверью.
«Социалистическая законность — это высшее проявление справедливости в условиях диктатуры пролетариата…».
Она скривилась.
«Как можно сочетать диктатуру и справедливость в одном предложении без судорог совести?».
Она медленно провела пальцем по строчке, потом перевернула страницу — статья о правильной трактовке пункта о хищении социалистической собственности. Вставка с цитатой Ленина занимала треть полосы.
– Да вы издеваетесь… – прошептала она себе под нос, глядя на лозунг: «Закон — это оружие партии!».
В ушах зазвенело от злости. Она отложила журнал, потёрла глаза. Голова гудела от усталости, но отступать было нельзя.
«Тут даже УК — партийный манифест. Ладно, Анна Сергеевна, сама полезла — сама и выныривай. Разобраться в этом бреду — вопрос жизни».
Она снова потянулась к журналу.
На столе лежала карандашом размеченная схема — соотнесение статьи 93 УК РСФСР и её современного аналога. Рядом — вырванная страница из тетради, где аккуратным почерком были записаны имена и краткие примечания: Горбаневская, уголь, Кравцов, Орлов. Всё — в кодировках, шифрах. Всё — под угрозой.
Из коридора донёсся звук шагов. Легких, но явно остановившихся у её двери.
– Свет не гаснет, – сказала Зинаида негромко. – Всё пишет и пишет.
– Пусть пишет, – отозвался чей-то голос. – Умная она, видно.
– Только умных у нас не любят, – буркнула Зинаида. – Я предупреждала.
Шаги удалились.
Анна не пошевелилась. Только после долгой паузы медленно втянула воздух и снова склонилась над журналом.
«Раздражает — значит работает. Но без понимания УК я здесь слепа».
На следующей странице — «Комментарий к статье о клевете». Вставка: «Клевета — оружие буржуазной идеологии против советского строя. Задача судьи — защищать честь социалистической действительности».
– Господи… – прошептала Анна, и тут же зло добавила. – Уголовный кодекс или агитатка?
Она посмотрела на свечу — та угрожающе накренилась. Рядом, у стены, стояла коробка. Та самая. Под ней — потайной люк в полу. Анна осторожно встала, свернула тетрадный лист, открыла дощечку и спрятала заметки внутрь.
Вслед за ними положила часы — холодные, будто чужие.
«Ты — в прошлом. Тут нет Гугла, нет базы данных, нет верховного суда. Только ты, текст и треск печи».
Печка вздохнула, будто в ответ.
Анна закрыла люк, вернулась к столу. Взяла журнал снова, но теперь читала без эмоций. Механически. Строка за строкой.
«Горбаневская — дело совести. Кравцов — дело страха. А уголь… уголь — это вопрос выживания. И каждое из них — юридическая плоскость. Я должна уметь в ней дышать».
Свеча опустилась почти до основания. В комнате стало темнее. Но Анна уже знала — эта ночь закончится только тогда, когда она поймёт каждую статью. Не наизусть — по существу.
За окном мигнул фонарь. В коридоре снова кто-то прошёл. И снова остановился.
Анна не обернулась. Она продолжала читать.
И под треск угля, шёпот соседей и блеклый свет её московской решимости, перенесённой в Ярославль 1969 года, закончилась ещё одна страница — и началась новая.