Страница 28 из 114
Ветер усилился. Она закуталась в платок плотнее. Громкоговоритель, сумки, овощи, платки, портреты — всё сливалось в один серый ритм.
Анна шагала дальше — молча, не оглядываясь.
Квартира находилась на третьем этаже дома с облупленным подъездом и скрипучими ступенями. Дверь открыла девушка с прямой чёлкой, в вязаном сером кардигане. Она не сказала ни слова, только жестом указала внутрь.
Анна шагнула в коридор. Воздух там был насыщен пылью, табаком и чем-то терпким, напоминающим старые книги. На вешалке висели пальто, шапки, мужской плащ с оторванной пуговицей. Обувь стояла ровными парами — будто у каждого своя ячейка.
— Заходите, не задерживайтесь, — шепнул юноша, выглянув из-за занавески. — Слева, в комнату.
Анна прошла. Комната была узкой, с задёрнутыми шторами, за которыми мерцал свет фонаря. На подоконнике — крошечная свеча в консервной банке. Люди сидели на табуретках, подушках, даже на полу. Кто-то держал тетрадь, кто-то — кружку с заваркой.
Возле стены юноша с тонким лицом читал:
— …и город шёл, в одежде из ареста,
на шее у него — портрет вождя.
Он не повышал голос, словно каждое слово было остриём. Анна села в угол. Сердце стучало. Сумку с часами она прижала к боку.
«Если кто-то постучит… если сюда зайдут…».
Но рядом девушка в очках тихо передавала блокнот другому, тот кивнул и начал читать.
— Кто написал? — Спросил кто-то у стены.
— Галансков. Его посадили, — ответил парень с густыми бровями. — Но стихи остались.
Анна прижала губы. Ей хотелось аплодировать, но никто не хлопал — только кивали, почти незаметно.
— Тебе нравится? — Шепнула соседка.
— Очень, — Анна взглянула на неё.
Девушке было лет двадцать. На локтях — штопаный свитер, глаза блестели от свечи.
— Я — Лида. А вы откуда?
— Я… недавно приехала.
— Ага. По распределению?
Анна кивнула.
— У нас все через знакомых. Никого лишнего не зовут.
— Я поняла.
В этот момент дверь скрипнула. Все головы обернулись. На пороге стоял мужчина лет сорока, в сером пальто и без шапки. Лицо у него было тяжёлое, губы сжаты в линию. Он оглядел комнату и без слова закрыл за собой дверь.
Анна почувствовала, как внутри всё сжалось.
«Кто он? Почему встал у двери?».
Мужчина не сел. Он встал у косяка, скрестив руки. Смотрел на чтеца, не моргая.
— Кто это? — Едва слышно спросила Анна у Лиды.
— Пётр Семёныч. Говорят, раньше был с нами… теперь не знаю. Приходит редко.
— Вы уверены, что он…
— Нет. Ничего не уверены. — Лида опустила глаза.
Анна больше не слушала стихи. Свет от свечи играл на лице Петра Семёныча, отбрасывая странные тени. Он не двигался. Только взгляд был слишком пристальный, цепкий.
«Хватит. Я здесь чужая. Я здесь не должна быть».
Она встала, поправила платок. Все молчали.
— Простите, я… рано вставать, — прошептала она. — Спасибо за вечер.
— Проводить? — Тихо спросила Лида.
— Не нужно. Спасибо.
Анна вышла в коридор. Тени на стенах казались гуще, чем при входе. Надев пальто, она быстро спустилась вниз.
На улице дул ветер. Снег хрустел под ногами. Анна прижала сумку к груди и ускорила шаг. Свет фонарей казался слишком ярким.
«Могла остаться. Но что, если он агент? А если они всех запомнили? Имён почти не было, но лица...».
Она свернула за угол. Трамвай проскрежетал по рельсам вдалеке.
«Чёрт. И зачем полезла? Потому что не могла молчать. Потому что это — настоящее. Пусть опасное, но настоящее».
Анна дошла до своей комнаты в коммуналке только через двадцать минут. У двери постояла с минуту, слушая тишину лестницы.
Вошла. Закрыла за собой. Поставила сумку на стул.
Свет не включала. Села. Закрыла глаза.
«Я всё ещё хочу туда вернуться. Но теперь я буду думать — дважды».
Рынок Ярославля тянулся вдоль мокрой, неровной улицы, где между лужами и горками грязного снега сновали фигуры в ватниках, платках и замотанных в газету сапогах. Воздух был сырой, пахло варёной картошкой, углём и старым деревом. Громкоговоритель, закреплённый на столбе, потрескивал, а потом заговорил — бодро и с нажимом:
— …каждый трудящийся должен внести свой вклад в укрепление социалистической законности!
Анна передёрнула плечами и затянула платок туже.
«И в каждый овощ — вклад. Тут даже лук смотрит осуждающе».
Лужи у лотков были похожи на болотца — мутные, с капающими в них обрывками картофельной шелухи и обмякшей капустой. Она лавировала между ящиками и самодельными прилавками, прижимая к себе сумку. Внутри — свёрнутая в тряпицу губная помада «Ландыш».
— Подходите, девочки, свежая морковка! — Выкрикнула женщина с заломленным набекрень платком, обмахивая рукой подмороженный товар. — Сегодня сладкая, как пирожное!
— Да что ты врёшь, Галька, она ж деревянная! — Ответила соседка через проход, без улыбки.
Анна шла дальше. Её взгляд выхватил Григория — знакомого торговца с короткой щетиной, в бушлате и резиновых сапогах. Он стоял у лотка с консервами, чаем и банками с жёлтой этикеткой, на которых значилось «Каша перловая».
— Здорово, барышня, — негромко сказал он, когда она подошла. — Что принесли?
— Косметику. Помада, почти не тронутая. Западная, — она раскрыла тряпицу на секунду.
Григорий покосился по сторонам и кивнул.
— Покажи.
Анна вытащила серебристый футляр, слегка потёртый, но с чёткими буквами. Григорий взвесил его в руке, приподнял бровь.
— Это тебе не «Красная Москва», ага… — он сунул футляр за ящик. — За это дам банку сгущёнки и две пачки чаю.
— Слишком щедро.
— Щедро? У меня тёща таких три ищет уже месяц. Мне мир дома дороже.
Анна кивнула.
— Тогда договорились.
Он переложил банки и чай в коричневый бумажный пакет и протянул ей. Анна спрятала его в сумку, проверяя, чтобы замок защёлкнулся.
Позади прошла женщина с зелёной авоськой и шепнула на ходу кому-то:
— …двух на Арсенальной забрали. За бумажки. Стихи какие-то…
— Тише ты, — ответил ей кто-то, быстро оглянувшись. — Не называй улицу.
Анна замерла.
«Это про них. Про вчера. Значит, не просто паранойя».
— Слыхали? — Негромко спросила она у Григория.
— Я тут глухой, — он даже не посмотрел на неё. — И тебе советую. Сгущёнка сладкая, но не стоит срока.
Она снова кивнула. Пальцы дрожали, хотя дыхание было ровным. Из угла зрения мелькнула фигура — мужчина в сером пальто с тёмной фуражкой. Он стоял, будто выбирая капусту, но взгляд то и дело скользил по людям.
«Он уже был на том вечере. Или похож. Господи, как же всё плотно здесь завязано…».
Анна отступила на шаг от лотка.
— Ладно, пойду. Спасибо.
— За что? — Григорий уже отвернулся, вытирая лоток тряпкой. — Мы ж не торговали.
— Поняла. Удачи.
Она пошла обратно по ряду, чувствуя, как взгляд мужчины будто тянется за ней. Трамвай за сквером загудел, громко и долго.
Анна свернула за ящики с репой и ускорила шаг. Сумка прижата к телу. Лужа хлюпнула под подошвой.
«Надо прятать всё. Всё, что может вызвать вопросы. Завтра утром — найду место».