Страница 27 из 114
Голос был мужской, бодрый, с металлическими оттенками. Он словно следил за каждым прохожим, вцепляясь в уши и тянул за собой, как петля.
«У нас — билборды с автосалонами. Тут — речёвки про съезд и перевыполнение. Меняется только форма давления».
Ветер пах углём и сырым цементом. Прохожие шли быстро: женщины в ватниках и косынках, мужчины в фуфайках, кто-то с авоськой, кто-то с узелком в руке. Никто не смотрел в глаза. Даже те, кто шёл навстречу, как будто замечали её слишком поздно и резко отводили взгляд.
У ближайшего дома висел портрет Ленина — тканевый, полинялый, с белой каймой и лозунгом над ним: «Слава труду!» Рядом — плакат: рабочий в каске, женщина с колосом, надпись: «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!».
Анна остановилась у киоска. Газеты — «Правда», «Труд», «Известия» — лежали на витрине, но лица продавщицы не было видно. Окошко было закрыто. Над ним висел листок с надписью: «Перерыв 12:00—13:00».
— Прислали опять вчерашние, — пробормотал мужчина рядом, кутаясь в воротник. — А где свежие, никому не ясно…
Анна посмотрела на него, но он, встретив её взгляд, сразу отвернулся.
— Извините, — сказала она. — А в каком магазине тут можно купить варежки? У меня вязаные промокли.
Мужчина пожал плечами, всё так же не глядя:
— В «Берёзке», если пропуск есть. Или на углу, через квартал. Но там дефицит. Надо спрашивать.
Он ушёл быстро, будто боялся сказать лишнего.
«Никто не разговаривает. Никто не хочет быть замеченным. Даже в таких мелочах, как варежки».
Она пошла дальше. Над остановкой болтался лозунг: «Советский человек — хозяин своей судьбы!». Буквы облупились, под ними выступала ржавчина. Рядом толпились люди — молча, тесно, почти без движений. Вся группа походила на замёрзшую скульптуру.
Проехал трамвай — громыхая, как консервная банка, с надписью на борту: «Учиться, учиться и ещё раз учиться». Изнутри глядели лица — усталые, неподвижные. Окна запотели, и надписи на них выглядели, как будто нанесены через тонкую вуаль.
Анна свернула за угол, в сторону своей квартиры. Громкоговоритель теперь звучал позади, но другой, на соседнем столбе, тут же подхватил:
— …и не забудем: идейная закалка начинается с сознательного отношения к общественному труду!
«Даже здесь — в углу между магазином и булочной — кто-то вещает. Не дать ни шагу без идеологии. Ни воздуха».
Она остановилась, поправила платок, почувствовав, как он сползает с затылка. Сквозняк тут же ударил в уши. Невольно прижала сумку сильнее.
Впереди шла женщина с девочкой. Девочка вдруг обернулась и посмотрела на Анну — прямо, открыто. Несколько секунд — и мать одёрнула её, шепнув что-то и ускорив шаг.
Анна стояла. Её ноги заныли от холода, но она не двигалась.
«Говорить нельзя. Смотреть — опасно. Думать — только про хлеб и уголь. Они не боятся власти. Они боятся друг друга».
Снова пошёл трамвай. Тот же грохот, тот же лозунг на боку. Ветер донёс запах дыма — где-то топили дровами.
Анна пошла дальше. Медленно. Спокойно. Ноги ступали по тротуару, как по минному полю — осторожно и чётко.
«Запоминай. Учись. Замолкай».
Она свернула в свой двор — панельный, с пустыми скамейками и бетонными урнами. Там было тише. И только на стене подъезда висела бумажная листовка, приклеенная на гвоздик: «Политзанятия для работников сферы юстиции — в среду, 18:00. Явка обязательна».
Анна усмехнулась и открыла дверь.
«Обязательна. Конечно».
Рынок раскинулся вдоль улицы, вплотную к облупленной кирпичной стене хозмага. Лотки были низкие, деревянные, с вытертыми мешками вместо скатертей. На них — кучи морковки с землёй, серые головки капусты, тусклая картошка. Холодный декабрьский ветер крутился между прилавками, пронизывая сквозь шерсть кофты, и приносил запах мокрого асфальта вперемешку с гнилым луком.
Громкоговоритель на углу продолжал вещать без устали:
— …советский народ, под мудрым руководством Коммунистической партии, вступает в завершающий этап строительства развитого социализма…
Голос был тяжёлым, настойчивым, как мокрая перина, придавливающая мысли. Анна стояла у лотка, выбирая картошку. Пальцы замёрзли. Сумку она прижимала к боку — и от холода, и от привычки. Там лежали документы, часы, несколько купонов на сахар.
— Молодая, бери эту, она почище, — сказала продавщица, женщина с красным лицом и шерстяной шалью поверх пальто. — Вчера привезли с совхоза, не успели перемёрзнуть.
— Спасибо, — Анна взяла пару клубней и огляделась.
Позади стояли две бабушки. Одна держала авоську, вторая — платок натянула почти до глаз. Они шептались:
— У Дуси сын опять в столицу поехал.
— Тихо ты, не кричи. Мало ли.
Анна краем уха уловила, как «столица» прозвучала будто шифр. Обе мгновенно затихли, заметив её.
«Тут любое слово может быть паролем. А любое ухо — ловушкой».
Повернувшись к соседнему лотку, она увидела, как седой мужчина в фуражке выбрал репчатый лук, заплатил и, уже отходя, пробормотал:
— Опять в газете про шпионов. У нас теперь каждый четвёртый, выходит, изменник.
— Тсс! — Продавщица мигом махнула рукой, озираясь. — Не на базаре же…
Мужчина поджал губы и зашагал прочь.
Анна сделала шаг в сторону, к ящику с капустой. Всё происходило как в театре — короткие реплики, приглушённые движения, быстрые взгляды. Она чувствовала, как вокруг — не воздух, а плотный слой молчаливого согласия: с системой, с контролем, с необходимостью быть незаметным.
Перед ней остановилась женщина с дочкой лет шести. Девочка указала на морковку и весело сказала:
— Мам, а у нас дома лучше, у нас есть масло!
Мать резко одёрнула её, прошипев:
— Тихо, говори потише.
Девочка нахмурилась, но замолчала.
Анна отвернулась.
«В Москве мы спорили в кафе. Здесь — шепчутся на базаре. И то только про капусту. Или масло».
Повернувшись к продавщице, она протянула деньги:
— Вот, без сдачи.
— Благодарствую, — женщина положила картошку в сетку. — Удачного дня.
— Взаимно.
Анна взяла сумку и пошла прочь от прилавков. Мимо проходил мужчина в шинели, с газетой под мышкой. Он бросил взгляд на портрет Ленина, висящий на фасаде напротив, и тут же отвернулся.
Рядом с входом в гастроном стояли двое мужчин. Один закуривал, другой держал бутылку в бумаге. Говорили быстро, почти не открывая рта:
— Завезли тушёнку.
— По блату, что ли?
— Не ори, у КГБ есть уши.
Анна замерла на секунду. Громкоговоритель продолжал, как заведённый:
— …партия заботится о каждом трудящемся. Выполнение плана — долг каждого гражданина Советского Союза…
Она пошла дальше, через площадь. Снег начал падать мелкими хлопьями. На лавке сидела старушка, читая «Известия», натянув платок на уши. Из динамика над нею снова звучал тот же голос.
Анна остановилась у киоска, купила коробок спичек, просто чтобы хоть что-то сказать.
— Спасибо.
— Пожалуйста, — продавщица сказала с улыбкой, но взгляд у неё остался пустым.
Повернувшись к улице, Анна подумала: «Молчание — это не просто норма. Это здесь — форма общения. Как будто все играют в игру: кто первый заговорит — проиграл».