Страница 20 из 114
Зашла в спальню. Открыла старый советский шкаф, засунула записную книжку между подкладкой и задней стенкой.
Постояла, прислонившись лбом к шершавой фанере.
«Контакты минимизировать. Разговоры — по делу. Григорий — только на улице. Никаких бумаг на виду. Чужие глаза — это не фантазия. Это сценарий».
Она выпрямилась. В кухне кран капал — медленно, точно. На подоконнике трещал радиоприёмник, от него шёл тот же голос:
— ...враг не дремлет, товарищи. Быть бдительными — долг каждого гражданина Советского Союза...
Анна подошла и выключила его.
На улице всё ещё горел фонарь. Мужчина в сером стоял под ним, будто тень, не шевелясь. Сигареты уже не было. Но взгляд — был.
Анна опустила штору и сделала себе слабый чай. Села за стол, держала стакан обеими руками, будто он мог согреть больше, чем просто пальцы.
«Если это игра, я в ней не новичок. Но здесь — чужие правила. Противники без имён. И один неверный шаг — не штраф, а срок».
Она сделала глоток. Вкус был знакомый — мутноватый, обжигающий. И полезла за листом бумаги.
«Надо систематизировать, пока голова ясная».
Записала:
1. Слежка началась. Повторное появление.
2. Вопрос с подтекстом. Проверка реакции.
3. Оценка лексики — «гражданочка», «по ночам» — типичный язык наблюдателя.
4. Окно не трогать. Свет — не включать в спальне после девяти.
И внизу:
Не бояться. Но не забывать.
Снаружи фонарь мигнул и погас.
Комната в коммуналке казалась ночью чуть меньше, чем днём. Стены с облупившейся краской будто придвинулись ближе, потолок опустился, а стол у окна — единственное место, где ещё теплилось что-то похожее на порядок и уединение. Лампа с матовым абажуром висела низко, светила жёлтым, уставшим светом. На столе лежала книга — «Советское право», массивная, с загибами на углах и потёртым корешком. Внутри, между страницами, прятались тонкие листки с её записями.
Анна сидела, закутавшись в кофту, с ногами поджатыми на стуле. Рядом — остывшая кружка с остатками липового чая. За окном — ни одного окна с огнём. Только фонарь во дворе, да редкий скрип половиц за стеной.
«Теперь мой дневник — это шифр в книге про Ленина. Символизм на троечку, но по уровню паранойи — твёрдая пятёрка», — мелькнуло.
Она достала из внутреннего кармана конверт, разрезанный по краю, и вытянула несколько тонких листков. Аккуратно разложила. Чернила слегка поблёкли от влаги — подоконник подтекал после дождя. На верхнем листке — краткая сводка за день:
12 ноября.
У Григория — контакт по консервам. Обмен через брата аптекаря. Подтвердил слух о Ларисе Д. — арестована за связь с самиздатом. На рынке снова был мужчина в сером. Следит. Вечером — у подъезда. Заговорил. Голос — поставленный, не местный. Записать приметы позже.
Соседка Лидия вышла дважды за ночь. Первый раз — на кухню, второй — к двери. Слышала щелчок замка. Проверяла?
Анна вздохнула, взяла карандаш и вписала ниже: Прятать заметки регулярно. Не хранить больше трёх дней подряд в одном месте.
Послышался скрип. Тихий, почти ленивый, как будто дом сам повернулся на бок. Потом — шаги в коридоре. Хлопнула дверь кухни. По полу заскользили тапки. Анна замерла. Листки под ладонью. Сумка под кроватью, чемодан под ней — тоже.
— Кто там? — Раздался в полголоса голос Лидии, глухой, раздражённый.
— Это я, Лид, — отозвался сосед Пётр. — Закурить вышел.
— А тебя кто пустил? Ты опять свою рюмку на подоконнике оставил!
— Успокойся ты, Господи. Тебе лишь бы причитать.
Шаги удалились. Тишина снова накрыла комнату, как вата. Анна сжала губы, быстро переложила листки между страниц Раздела о праве на жилище — тема актуальна, даже слишком. Поставила скрепку так, чтобы не вызывала подозрения, и закрыла книгу.
Подошла к кровати, нагнулась и потянула сумку. Из глубины чемодана достала мягкую тряпичную подкладку, под ней — отделение, где лежали вещи, которые не имели права быть в этом времени. Протёрла крышку часов от пыли пальцем. Проверила замок на чемодане. Закрутила снова.
Вернулась к столу. Взяла ручку и аккуратно подписала на форзаце книги:
Заметки по практике в Ярославском областном суде. Коваленко А.Н.
— Мало ли, кому покажется, — пробормотала она, как бы вслух.
Послышался глухой стук в трубах, потом — будто кто-то прошёл мимо двери и остановился. Анна не подошла. Стояла, глядя на ручку двери. Ни звука. Ни скрипа.
«Если придут — не узнаю. Но хоть спать не буду с доказательствами под подушкой».
Она выключила лампу, подошла к окну, приподняла уголок занавески. Фонарь всё так же освещал мокрый асфальт. Никого.
Вернулась, легла под шерстяное одеяло и накрылась до подбородка. Сердце стучало размеренно, но каждое пятое биение — сбивалось.
«Если это КГБ — они играют в долгую. Значит, и я буду».
Комната была тесной, низкой, с обоями, пожелтевшими от времени и табака. Шторы — плотные, пыльные — плотно задёрнуты. Свет — только от короткой свечи на подоконнике, облитой воском. Тени прыгали по стенам, как будто сама комната шепталась о чём-то своём. Воздух стоял душный, пахло бумагой, керосином и человеческим дыханием.
Анна сидела на табуретке в углу, стараясь казаться как можно менее заметной. На плечах — кофта, на голове — платок, завязанный так, как носили здесь. В груди — сжатый ком. Сумка была прижата к животу, ремешок перекинут через руку.
«Кажется, даже воздух здесь прошит подслушкой. Говорят шёпотом, а думают — ещё тише».
— …и всё же он сказал это вслух. На митинге. Представляешь? Не записку, не намёк, а встал и сказал: не верю больше ни в кого из них, — шептал парень с тонкими пальцами и шершавым голосом.
— Кто? — Наклонилась девушка с косой.
— Федька из Питера. Тот, что листовки про Чехословакию писал. Его же потом повязали прямо в поезде на Вологду.
— А мать его?
— Молчит. В школе уволили. В «заказниках» числится. Теперь даже в библиотеке не берут.
В центре комнаты стоял мальчишка лет двадцати, в синих вельветовых брюках и вязаном свитере. Держал в руках листы, обрезанные с краёв — чтобы не зацепиться фамилией или типографией. Читал стихи. Голос был негромкий, но чёткий, как сухой снег под ногами.
— …и в каждом слове — гудит под кожей
то, что мы вытерли из газет:
человека — в дрожжи,
в тьму,
в ответ.
Шепоток прошёл по комнате. Кто-то кивнул, кто-то сжал пальцы на колене. Анна слушала — не столько слова, сколько их силу.
«Это не просто стихи. Это отчёт. Протокол без подписи. И каждый здесь — будто подсудимый и свидетель одновременно».
Она скользнула взглядом по комнате. Десять человек. Все — молодые. Рядом — парень с книгой Феникс-66, которую держал под обложкой от Краткой истории ВКП(б). Возле двери — высокий мужчина с резкими скулами и серой тройкой. Не разговаривал, не реагировал, только разглядывал.
Анна замерла.
«Он же был у подъезда. В сером пальто, сигарета… Только шляпы нет. Или я схожу с ума? Или он везде — как заноза».