Ход времени: Защита

— Ясно, — кивнула Анна. — Пока разбираюсь, кто где сидит. Буфет — хотя бы ориентир.

Адвокат с усами фыркнул:

— Если у нас буфет — ориентир, то вся система скоро рухнет.

— Тише ты, — шикнула секретарь. — Не на кухне сидим.

Анна встала, стряхнула крошки с коленей. Чувствовала — желудок остался таким же пустым, как и до чая. Только теперь ещё и с привкусом чужих разговоров.

«Не место, не время и не еда. Привыкай, Коваленко. И рот на замке держи».

На выходе буфетчица вновь бросила взгляд — равнодушный, как взгляд кассира в советском кино.

— Булочки не понравились, что ли?

— Прекрасны. Особенно черствые, — усмехнулась Анна.

И вышла. В коридоре пахло линолеумом и пыльными пальто. Её шаги гулко отдавались от стен.

«Хорошо. В суде — так. Значит, нормальная еда будет только через чёрный ход. Кто ищет — тот найдёт».

Она сжала сумку крепче и двинулась дальше по коридору. Суд ждал. И, может, где-то рядом — кто-то, кто мог бы достать пару банок сгущёнки. Или хотя бы свежую булку.

Рынок шумел, как вокзал в час пик — гул голосов, звон весов, придавленные сквозняком обрывки газет на асфальте. Над головой покачивался плакат «Слава КПСС!», аккуратно прибитый к фонарному столбу. Лампочка под ним не горела, да и не нужно было — серый ноябрьский день сам по себе был достаточно блеклым.

Анна стояла у лотка с картошкой, сжимая сумку и стараясь не выглядеть чужой. Платок был повязан, как у всех — завязан под подбородком, а не назад, как она когда-то носила на даче. Тёплая кофта немного кололась, но хоть помогала выглядеть «своей». Перед ней женщина в ватнике пересыпала картошку из мешка в сетку, не переставая говорить:

— У Зои-то племянник в милиции, так ей вчера мясо поднесли, тушу почти. Сами несут, представляешь?

— А я чула, у той с булочной — брат в заготконторе. У неё и масло, и сыр, и всё с прилавка — в сторонку. Не для всех, — подхватила вторая.

Анна слушала, делая вид, что рассматривает картошку.

«Здесь всё решает шёпот и сигареты. Системы нет — сплошная паутина. И каждый знает, к кому и с чем подходить».

Неподалёку у угла стоял Григорий. Щурился на морозе, в пальто с потертыми локтями, курил Приму и переговаривался с мужчиной в кожанке:

— Смотри, я тебе “Беломор” отложил, как просил. А ты мне за это — пару баночек из Ногинска. По-честному.

— Завтра привезу, Гриш. А за жвачку — не обижай, ну не было вчера.

— Не было... — Григорий усмехнулся. — Да я ж знаю, у тебя с аптекарем связь. Тот сам мне говорил: ты по талонам масло получил, да отдал невестке. А мне — пусто?

Мужчина засмеялся и махнул рукой:

— Всё помнишь, адвокат... Ладно, будет тебе жвачка. С красной наклейкой даже.

Анна подошла, слегка откашлялась.

— Григорий, у меня предложение.

Он не удивился, только бросил окурок и наступил на него.

— Слушаю, барышня.

— Я вижу, как ты работаешь. Людей читаешь. Торгуешь — точно по их слабостям. Но ты иногда спешишь. Вот тот с кожанкой — врёт. Невестка у него в Костроме, не в Ярославле.

Григорий прищурился.

— Ты откуда знаешь?

— Манера речи. Он не сказал “наша булочная”, сказал “их булочная”. Значит, не здешняя. Плюс — говорил про аптекаря, как про третье лицо, но глаза на восток дернул. Там как раз здание аптеки. Нервничал.

— Ну ты... — Григорий протянул. — Психолог, что ли?

— Почти. Предлагаю — ты даёшь мне выход на продукты, а я помогаю тебе отсеивать врунов и болтунов. И обучу, как разговаривать так, чтобы собеседник сам выкладывал, что нужно.

Он покосился на толпу у лотков, задумчиво грызя губу.

— Ишь ты, барышня из Москвы. А я-то думал, ты из леса выскочила. Ладно. Попробуем. Только не слишком умничай. Тут за язык и посадить могут.

Анна кивнула.

— Потому и нужна точность.

Мимо них прошли две женщины, глядя в сторону, но при этом с громким шёпотом:

— А у Риммы сына увезли. Опять те, что в штатском. За разговоры, говорят.

— Дома газета лежала, самиздат какой-то. Всё, прощай мясо и шпроты. Ей теперь и хлеб — по протекции.

Анна вздохнула.

«Информацию не прячут — её шепчут. И чем тише, тем опаснее».

Григорий посмотрел на неё пристально.

— Слышала?

— Слышала. Вот почему я говорю — точность. Без лишних слов.

Он кивнул, достал из внутреннего кармана бумажный свёрток и сунул ей в руку.

— Тут. Полкило сахара. Бери, не оборачивайся.

— Договорились.

Анна отошла от прилавков, чувствуя, как внутри у неё распускается странное удовлетворение. Она не просто выжила в этом времени. Она начинала учиться играть по его правилам. Но всё равно, сжимая свёрток в руке, она краем глаза следила — не слишком ли пристально за ней наблюдают.

«Учиться — это хорошо. Главное — не начать казаться слишком способной».

Вечер накрыл улицу тихо, по-зимнему, как ватная простыня. Серые панельные дома с равнодушными окнами стояли, будто вырезанные из одного шаблона. Лужи на асфальте замерзали по краям, отражая слабое, мерцающее сияние фонарей, как будто кто-то не дожёг свечу.

Анна шла медленно, прижимая к боку сумку с продуктами. Подошвы скользили по мокрому бетону, и каждый шаг отдавался в позвоночнике холодной дрожью. Из динамика на столбе сипло и бодро вещал голос диктора:

— ...вторая очередь ДнепроГЭС успешно завершена, в Приморье продолжается уборка урожая. Трудовой подъём охватил массы...

Голос будто бы специально гнался за ней, насаживая на темечко удушливую смесь из лозунгов, угольного дыма и сырости.

У подъезда её дома стоял мужчина. Высокий, плечистый, в сером пальто и фетровой шляпе. Курил, не прячась, не отворачиваясь, не торопясь. Под ногами — аккуратный окурок от «Беломора». Дым от сигареты тянулся к ней, будто нитка, уцепившаяся за воротник.

«Он же стоял у рынка. У книжной палатки, когда я выходила от Григория. Тогда — с газетой. Сейчас — с сигаретой. Следующий раз, может, с протоколом обыска?».

Анна замедлила шаг. Перевела взгляд — не на лицо, на ботинки. Новые, кожаные. Не рабочие. Молча прошла мимо, чувствуя на себе взгляд, как луч прожектора в театре.

— Поздновато ходите, гражданочка, — сказал он, выдыхая дым вбок, как бы между делом.

— По делам, — бросила Анна, не сбавляя шаг.

— Дела — это хорошо. А то у нас тут по ночам такие, что и свет гаснет, и совесть вместе с ним.

Анна остановилась у двери, достала ключ, резко повернула в замке. Сердце билось неровно. В ушах — звонкий стук крови.

«Если это КГБ, я пропала. Ни адвокатский мандат, ни диплом — ничего не поможет. Даже если я объясню, кто я — они сочтут это за бред или шифр».

Обернулась. Мужчина продолжал стоять. Теперь уже смотрел не на неё, а на небо. Курил. Как будто разговор был обычной репликой прохожего. Но спина у Анны горела от взгляда. Он был.

Подъезд пах пылью, мокрым цементом и слегка — хлоркой. Она поднялась на свой этаж, быстро, но стараясь не греметь каблуками. Открыла дверь, прошла в квартиру и первым делом повернула ключ дважды. Проверила задвижку.

Сумку поставила на стол. Вытащила сахар, аккуратно пересыпала в банку. Дрожащими пальцами закрыла крышку.