Страница 18 из 114
Глава 6: Дефицит и тени
Утро наступило резко, как щёлк пальцами. Воздух в гастрономе на центральной улице Ярославля был густой, влажный, будто кто-то растопил старую печку и впустил внутрь не тепло, а угольную пыль. Сырая холодная влажность проникала под воротник, цеплялась к волосам, просачивалась сквозь шерсть пальто.
Анна стояла в очереди у прилавка, втиснутая между двумя женщинами — одна пахла картошкой и нафталином, другая — уксусом и мятными таблетками. Тусклый свет лампы болтался над головой, чуть подрагивая, и краска на потолке отслаивалась, как старая кожа. Громкоговоритель с улицы бодро хрипел о сборе урожая в Тамбовской области, и голос диктора звучал особенно издевательски на фоне полупустых полок и ворчания очереди.
— Эй, гражданка, вы за кем? — Спросила женщина с сеткой, в которой виднелись три одинаково скучные свёклы.
— За вами, — Анна кивнула, стараясь держать лицо спокойным.
«Интересно, в каком аду нужно было родиться, чтобы воспринимать это как норму», — подумала она, сжимая авоську.
Внутри было пусто — даже не привычный мобильник, который она бессознательно пыталась нащупать в кармане. Взамен — абсолютная бытовая беспомощность.
Очередь продвигалась медленно. Продавщица в белом халате с заломами на локтях принимала талоны с таким видом, будто лично выдавала эти продукты из собственной кладовой. Волосы у неё были собраны в сетку, губы поджаты.
— Мне бы сахар… — неуверенно произнесла Анна, когда подошла её очередь.
Продавщица даже не взглянула.
— Без талонов — ничего. Следующий!
— Подождите… Я только вчера приехала, мне не выдали...
— Я сказала — нет! — Продавщица подняла глаза. — Все с талонами стоят. Не выдумывайте.
Анна отступила, как от холодной стены. Позади уже пыхтела следующая женщина, подталкивая её локтем.
— Ты или бери хлеб, или отойди. У меня обед скоро.
— Хлеб, — коротко выдохнула Анна, чувствуя, как в груди поднимается раздражение, липкое и бессильное.
Продавщица бросила на прилавок чёрный кирпич. Он пах мукой, влажностью и чем-то металлическим.
Анна отошла в сторону, хлеб прижала к груди. В желудке — пусто, в горле — ком. За стеклом витрины висел выцветший плакат: «Труд — дело чести, доблести и геройства».
«Героизма — чтобы добыть сахар», — мысленно хмыкнула она.
У двери мужчина в сером пальто спорил с кассиршей:
— Мне обещали масло на вчера. Где масло, товарищ?
— Оно не пришло. Вам сказали — сегодня не будет.
— Мне дети завтра есть будут нечего! Что мне, снова к председателю идти?
Анна смотрела на них, как на театральную сцену. Голоса гулко отдавались под потолком. Она вдруг ясно ощутила, как из современности не осталось ничего — ни карточки банка, ни интернета, ни телефона, ни даже тупой жвачки, которую можно было жевать от нервов.
Она сжала губы, запах квашеной капусты бил в нос, и откуда-то со стороны двери донёсся мужской голос:
— Кончилось всё, граждане! До завтра не занимайте!
Очередь зашумела, раздались возмущённые выкрики.
— Да ты издеваешься, что ли?
— Я с пяти утра стою!
— Да чтоб тебе, паразит, хлебом поперёк стал!
Анна шагнула на улицу, воздух был такой же сырой, только пах теперь снегом и углём. На углу стоял мальчишка лет десяти, продавал спички. Мимо прошла пожилая женщина с санками, на которых лежал один увесистый мешок картошки. Она пристально посмотрела на Анну и скривила губы.
— Городская, что ли? Шляешься, а толком ничего не умеешь.
Анна отвернулась.
«Да, шляюсь. Только ты не знаешь, что я вообще-то — адвокат. В Москве. В 2005 году. И я выигрывала дела, которые ваши прокуроры бы не смогли даже прочитать».
Она шла по улице, и мысли вертелись вокруг одного: «Значит, сахар только по талонам. Значит, надо искать другой путь».
Мимо проехал грузовик с надписью «Молоко». Внутри, скорее всего, уже пусто.
Анна остановилась у стены, опёрлась спиной о облупленный кирпич и закрыла глаза.
«Хорошо. Хорошо. Если я проиграла первую битву — это не значит, что проиграла войну. Я найду, где достать продукты. Пусть неофициально. Пусть через чёрный рынок. Зато без талонов и этих очередей».
Открыла глаза. Прямо напротив, через дорогу, над входом в подвал, висела табличка: «Ремонт обуви». А рядом — мужик в ватнике, с золотым зубом, жевал семечки и смотрел на неё слишком уж внимательно.
Анна улыбнулась. Улыбка вышла хищной.
«Ну что, товарищ. Посотрудничаем?».
Буфет суда оказался таким, каким и должен был быть в этом городе и в этом времени: душным, шумным и безнадежно убогим. Маленькое помещение со скрипучими столами, покрытыми клеёнкой в цветах несуществующей мимозы, пахло прогорклым маслом и застарелым табаком. Свет одной-единственной лампочки под потолком был жёлтым и дрожащим, словно сама она боялась остаться тут надолго.
Анна села за стол у окна — то ли по привычке, то ли в попытке отгородиться от гомона в зале. За стеклом — серый ноябрь, рыхлый снег по краям асфальта, уныло ползущий автобус. Внутри — густой гул голосов, обрывки фраз, шёпоты, стук ложек о гранёные стаканы.
На коленях — сумка. Руки сжаты на ремешке, будто в этой позе можно было сохранить контроль.
«Значит, это и есть обеденный перерыв в областном суде? У нас в Мосгорсуде хоть автомат с шоколадками стоял…».
Буфетчица — женщина с мешками под глазами и пальцами, будто вечно пахнущими луком, — стояла за прилавком, лениво перекладывая булочки с одного подноса на другой.
— Девушка, мне, пожалуйста, чай и булочку, — Анна подошла, глядя прямо, по-деловому.
— А булочку тебе какую? — Отозвалась буфетчица, не глядя. — Чёрствую или ещё черствее?
— Самую свежую, какая есть.
— Ой, барыня пожаловала… — женщина фыркнула. — Тут тебе не ресторан. Бери, что дают.
Анна скривилась, но промолчала. В ответ на протянутую монету получила мутный, как речная вода, чай и булочку, в которой, вероятно, ещё с позавчерашнего утра не было влаги.
Села обратно к окну. Осторожно отпила. Вкус был… никакой. Просто горячее. Булочка крошилась, будто из гипса. Съедобно — формально.
«Мутный чай в гранёном стакане — вот и вся гастрономия. Москва-2005, ты была избалованной тварью, и даже не знала об этом».
У соседнего стола двое адвокатов в мятых костюмах и секретарь суда с заплетёнными в косу волосами шептались, не особо стесняясь:
— Слыхал, Лариса Дмитриевна с отдела опять вызвали к следователю.
— А что?
— С сыном якшалась. Студентик. Листовки распространял. Антисоветчина.
— Дура она, если честно. В наше время — с диссидентами водиться? Ещё и в прокуратуре служить...
— Да она, говорят, сама такая же. Только тихо.
Анна сидела неподвижно, делая вид, что не слушает. Но каждое слово впитывала, как губка. «Вот тебе и кофе с коллегами. Тут за лишнее слово — в разработку. И адвокат — не спасательный круг, а просто молчун в галстуке».
Секретарь оглянулась по залу и вдруг заметила Анну.
— А вы, товарищ, новенькая?
Анна отставила стакан.
— Да. Переведена. Из Ивановской области. На подмену.
— Понятно. А то мы тут всех в лицо знаем. У нас просто девочка одна из аппарата пропала, думали, вы — вместо неё.