Страница 16 из 114
Анна кивнула.
— Пока — значит, не конец. Я поняла.
Она вышла, аккуратно закрыв за собой дверь.
Коридор суда тянулся узкой кишкой между облупленных стен, по которым медленно ползли тени от тусклых ламп под потолком. В углу висел портрет Ленина, чуть перекошенный, с заломленным углом. Воздух был холодным и пах плесенью, мокрым пальто и пережаренными котлетами из столовой внизу.
Анна вышла из кабинета Михаила, стараясь идти спокойно, с прямой спиной, но пальцы сами крепче сжали папку.
«Идёшь по коридору — как по минному полю. Только мины улыбаются и записывают фамилии».
Возле входа в зал стоял Соколов — в сером костюме, с выглаженными стрелками и блокнотом в руках. Его холодный взгляд не оставлял сомнений: он её ждал.
— Товарищ Коваленко, — голос прокурора был мягким, почти вежливым. — Смело сегодня выступали. Даже чересчур.
—Спасибо, товарищ Соколов. Ваша аргументация тоже была яркой, — Анна остановилась, прищурившись. — Особенно про антисемейность как идеологическую категорию.
Он не улыбнулся. Только наклонил голову, как бы изучая её лицо.
— А материалы дела у вас оказались заранее. До заседания.
Анна выдержала паузу.
— Я готовлюсь к каждому делу тщательно. В пределах открытой части.
— Статья о подкупе должностного лица у нас тоже есть, — негромко сказал Соколов, записывая что-то в блокнот. — Особенно если речь идёт о секретаре суда, у которого вдруг появляются дефицитные сигареты.
Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— У вас есть доказательства?
— Пока — только наблюдения. Но слухи в коридорах живут дольше протоколов.
Она сделала шаг ближе.
— А вы часто ходите по коридорам, собирая слухи?
— Когда пахнет контрреволюцией — да.
— Вы хотите допросить мои методы или подзащитную?
Соколов посмотрел на неё в упор, сдержанно, но цепко.
— Я хочу понять, откуда у молодой адвокатессы из райбюро такая хватка. Такой стиль. Такие фразы.
— Моя задача — защита. А не соответствие вашим ожиданиям.
Сзади послышались шаги. Из кабинета вышел Михаил, застёгивая мантию на ходу. Он взглянул на них, не остановился, но задержал взгляд — ровно на секунду.
Соколов заметил.
— У вас с товарищем судьёй, я вижу, возникло... взаимопонимание.
Анна выдержала его взгляд.
— У нас возникла необходимость уважать процессуальный кодекс. Он на это согласился.
Соколов щёлкнул блокнотом, закрывая.
— Я слежу за порядком. И если он нарушается — вы будете первой, кого спросят.
— Тогда следите и за тем, как его соблюдают. Особенно в обвинении.
Он шагнул мимо неё, но сказал на ходу:
— У нас с вами разговор ещё не окончен.
Анна осталась в коридоре. Люди в плащах шли мимо, не глядя. Где-то на улице громкоговоритель хрипло вещал:
— Вторая пятилетка должна стать пятилеткой роста социалистического сознания трудящихся!
«А моя пятилетка — это пять шагов до обвинения. Надо быть осторожнее».
Анна поджала губы, прижала папку к груди и пошла к выходу. Настороженность теперь жила в каждом её движении. Но внутри — что-то не сдавалось.
«Пусть пишет. Я буду говорить. Пока мне дают это право».
Ночь в Ярославле опускалась медленно, глухо, будто выжимая из старых стен последние остатки тепла. В комнате Анны было холодно — пальцы зябли, даже сквозь рукава вязаной кофты. За окном на ветру трепетал почерневший лист, стуча в стекло, словно спрашивал разрешения войти.
На столе под тусклой лампой лежали часы. Те самые. Металлический корпус отливал старым блеском, словно сам не знал, в каком времени оказался. На задней крышке — аккуратная гравировка: «Я.Г. 1968».
Анна провела по ней пальцем.
«Галансков. Ярославль. Год. Это не случайность. Это навигация».
Она разложила перед собой блокнот. Каждая строка была замаскирована: юридические термины, ссылки на статьи УПК, пара выдержек из дел. Но между строк — другой смысл. Между делом Ивановой и делом Шестакова — имя: А. Галансков.
С кухни донёсся негромкий скрип — кто-то ставил чайник. Запах заварки пополз по коридору, смешиваясь с сыростью, пылью и старым мылом. За стеной раздался кашель, и снова наступила тишина.
Анна наклонилась к газетной вырезке. Заголовок: «Открытое письмо трудящихся — за идеалы социализма». Ниже — знакомая фамилия, среди других: А. Галансков, Москва.
— Значит, ты здесь был, — прошептала она. — Ты и впрямь был не просто подписью.
Пальцы дрожали не от холода — от осознания.
«Если он здесь, если часы принадлежат ему — значит, он знал. Или догадывался. Тогда он мог оставить след. Намёк. Ключ. Всё, что поможет выбраться».
В коридоре поскрипывали шаги. Знакомые, осторожные. Тень за стеклом двери — Лидия. Вечно в халате, с заколотыми волосами, бдительная как санитар в палате.
Анна быстро накрыла часы папкой. Блокнот перевернула — наружу заголовок «Исковые заявления в делах о расторжении брака».
— Коваленко, вы ещё не спите? — Голос Лидии был вязкий, как мыльная вода.
— Готовлюсь. Завтра заседание по Ивановой.
— А то свет в окно бьёт. Люди думают, что вы — журналистка. Или с милицией.
— С законом. Но не с милицией, — Анна улыбнулась сухо.
Лидия постояла в дверях, глядя сквозь стекло, потом исчезла.
Анна выдохнула.
«Паранойя — топливо этого века. Но я сама с детонатором в сумке».
Она снова достала часы. Щёлк. Крышка открылась. Механизм шёл — ровно, почти вызывающе. Не спешил.
— Ты что-то знаешь. Только язык у тебя — стрелки. И пока ты молчишь, мне придётся говорить за двоих.
Она достала ручку и аккуратно записала:
«1968. Галансков. Суд. Часы. Связь не бытовая. Возврат возможен? Следить за новостями, искать упоминания “Я.Г.”, проверить библиотеку».
Страница была чистой, как лед. Анна закрыла блокнот.
«В этом мире каждый шаг — как в шахматах. Только фигуры деревянные, а ставки — реальность».
Она потянулась, взглянула в окно. За стеклом — темнота и дрожащий свет редких фонарей. Всё казалось неподвижным. Но в её комнате уже шло движение. Исследование началось.
Она подняла часы и бережно положила их на подоконник. Пусть смотрят на улицу. Пусть ждут.
— Спокойной ночи, Ярославль, — сказала она. — Утром будем искать следы.
День клонился к закату, но в зале Ярославского областного суда света не прибавилось — только лампы под потолком тускло отражались в полированных спинках лавок. Воздух был густой, натянутый, будто кто-то поставил скрипку, но не решался провести смычком.
Михаил Орлов медленно отодвинул очки на лоб и посмотрел в бумаги. Пальцы, стиснутые на деревянном молотке, выдавали напряжение — стучать было рано, но он явно хотел. Рядом на столе лежал протокол, на котором не хватало подписей понятых.
Анна стояла у стола защиты, папка плотно зажата в руке, ногти врезались в картон.
«Ну же. Увидь это. Убей обвинение их же оружием».
Слева от неё сидела Елена Иванова. Женщина не отрывала взгляда от судьи — глаза, полные надежды, но уже без слёз. Ребёнок на скамье чуть поодаль прижался к отцу — тихий, бледный, но теперь не испуганный.