Страница 15 из 114
Елена Иванова чуть наклонилась к Анне.
— Спасибо. Он меня терпеть не может. Всегда вставлял палки в колёса.
— Его показания теперь — как мокрая спичка, — Анна держала голос ровным. — Не загорится.
Михаил ударил молотком по столу.
— Перерыв пятнадцать минут. После — заключения сторон.
Анна вышла из-за стола. Колени слегка дрожали, но она держала спину прямо.
«Зал напряжён, судья раздражён, прокурор хмур. Всё как должно быть. Значит, я иду верно».
На мгновение взгляд Анны зацепился за часы в сумке — «Я.Г. 1968».
«Галансков бы понял. Он знал: иногда надо идти против формата, чтобы сохранить форму».
И она вернулась на своё место — адвокат из XXI века, сидящая в зале суда 1968-го, среди лавок, чернил и советской правды, которую можно было тронуть только осторожным вопросом.
Когда заседание возобновилось, воздух в зале стал плотнее. Публика гудела полушёпотом, как улей: женщины в платках переглядывались, мужчины нервно тёрли колени, кто-то громко всхлипывал носом. Судья Михаил Орлов стукнул молотком по столу — раз, два, три — призывая к порядку.
— Продолжаем слушание. Сторона защиты, есть дополнения?
Анна медленно встала, расправляя подол платья. В руке — протокол. Бумага пожелтела от времени и никотина канцелярии. На полях — синие следы чужого пальца, на строках — чужие судьбы.
— Ваша честь, защита просит исключить из доказательной базы протокол опроса свидетелей от 19 января сего года, — голос её звучал ровно, уверенно. — Документ составлен с грубым нарушением требований статьи 169 УПК РСФСР.
Соколов поднял голову. В его взгляде вспыхнуло раздражение.
— Это голословно, товарищ Коваленко. Протокол утверждён следователем, приобщён к делу. Всё оформлено.
Анна шагнула вперёд, разворачивая страницу, как карту местности.
— Вот — раздел, посвящённый показаниям свидетеля Иванова Юрия. Здесь есть фамилии понятых, но нет их подписей. Ни расшифровки, ни пометки о невозможности подписания. Ничего. Это делает протокол юридически ничтожным.
Михаил отложил карандаш. В зале на секунду стало тише.
— Я хочу видеть, — сказал он устало.
Анна подала документ. Судья взял его двумя пальцами, как нечто грязное, но начал читать. Соколов встал.
— Это формальность. Подписи понятых — не единственное, что определяет достоверность.
— Нет, — Анна подняла взгляд. — Это не формальность. Это гарантия. От произвола. Без подписей понятых у нас — не документ, а листок с чьими-то словами.
Судья откашлялся, листая медленно.
— Действительно… отсутствуют.
Соколов шагнул ближе, чуть повысив голос:
— Свидетель давал показания добровольно. Никто его не принуждал. Суть — важнее подписи.
— Тогда пусть покажет, где именно он ставил подпись. Или укажет, кто был понятым. А пока — это нарушение. И, согласно закону, такие доказательства считаются недопустимыми.
Соколов опустил взгляд на свои бумаги.
— Не все знают, что у вас юридическое образование, товарищ Коваленко. Но не стоит делать из каждой помарки политическую акцию.
— Я делаю из неё юридическую, — Анна всё ещё держала спину прямо. — И если кто-то позволил себе халатность — это не проблема моей доверительницы.
Михаил смотрел на неё, прищурившись.
— Вы настаиваете?
— Настаиваю.
Он медленно кивнул и снова ударил молотком по столу.
— Суд постановляет исключить из дела протокол от 19 января как составленный с нарушением процессуального порядка.
В зале прокатился лёгкий гул. Елена Иванова прижала платок к лицу. Мальчик зашевелился на скамье. Александр бросил на Анну короткий, напряжённый взгляд.
Соколов подошёл к столу, сжав губы.
— Вы подрываете доверие к следствию.
— Я поднимаю доверие к суду, — ответила она.
Михаил не вмешался. Только смотрел на неё — долго, холодно.
«Он запомнил. Это лицо я уже не забуду», — подумала Анна, возвращаясь к столу.
Часы в сумке, казалось, стали тяжелее. «Я.Г. 1968». Галансков, статьи, допросы. Всё было рядом.
Но сейчас — процессуальная победа. Маленькая. Но своя.
И пока публика перешёптывалась, а судья перелистывал бумаги, Анна чувствовала: она снова в профессии. В любой эпохе.
Кабинет Михаила Орлова был тесным, холодным и пах табаком вперемешку с затхлой бумагой. Сквозь мутное окно виднелась серая улица Ярославля — голые деревья, прохожие в пальто и казённая мокрая слякоть.
Анна стояла у стола, крепко держа под мышкой папку с материалами дела. Свет настольной лампы резал глаза. Часы на стене тикали глухо, словно отсчитывали время до чего-то неприятного.
Михаил сидел, сняв мантию. Рубашка расстёгнута у горла, пальцы испачканы в чернилах. Перед ним — пачка «Явы», пепельница с тремя окурками и протокол заседания.
— Закройте дверь, — сказал он, не поднимая головы.
Анна закрыла.
— Товарищ Коваленко, — голос судьи был ровным, но в нём чувствовалась натянутая струна. — Вы хотите, чтобы я сделал вид, что не понимаю, как вы раздобыли материалы следствия?
Анна не пошевелилась.
— Я хочу, чтобы вы посмотрели на дело Ивановой как на шанс показать справедливость системы.
Он поднял глаза. Синие, усталые, с темнотой бессонной ночи в зрачках.
— Не юлите. Мне доложили, что секретарь суда — Григорий — вдруг стал курить «Космос», хотя у него на зарплату и на «Беломор» не хватит.
— Умно, — коротко усмехнулась Анна. — Вы следите за финансовой возможностью сотрудников?
— Я слежу за порядком, — Михаил опёрся локтями на стол. — И знаю, чем это пахнет. Вы подкупили сотрудника суда. А за это у нас — серьёзный разговор.
Анна вскинула подбородок.
— А у нас в Москве за это был бы доклад в коллегию и выговор. Без КГБ.
Он резко встал, обойдя стол. Его шаги звучали тяжело на деревянном полу.
— Но вы не в Москве. И не в 2005 году. Вы в Ярославле. В 1968-м. Здесь не пройдут ваши штучки.
— А улики без понятых — это не «штучки»?
Он остановился совсем близко. Запах табака стал резче.
— Мне стоит сделать один звонок — и к вам придут. Серьёзные люди. Из комитета. Тогда ваши часы, стиль, вопросы, манера речи — всё пойдёт в досье.
Анна медленно кивнула, не отводя взгляда.
— Донос — это ваш метод справедливости?
Михаил прищурился.
— Осторожнее. Вы переигрываете.
— А вы колеблетесь. Иначе не вызвали бы меня. Сдали бы — и всё. Но вы не уверены, — Анна сделала шаг ближе. — Вам самому противно, что это может закончиться доносом.
Он резко отступил и сел обратно за стол. Руки дрожали, когда он поднёс сигарету к губам.
— У вас острый язык, товарищ Коваленко.
— У меня острая логика. И клиентка, которая хочет только одного — развестись. По-честному.
Он сделал затяжку, выдохнул в сторону.
— Вы меня подставили, — устало проговорил Михаил. — Я закрыл глаза на нарушение. А теперь все смотрят, как я моргнул.
— Тогда откройте глаза и посмотрите, что правда на вашей стороне. Даже если она подана нестандартно.
Он отложил сигарету в пепельницу, долго молчал, глядя в окно. Потом сказал:
— Уходите. Пока.