Страница 107 из 114
Дома, в своей комнате, она развернула одеяло и присела. Серый, тяжёлый, с запахом старого склада. Но — тёплый.
«Я всё ещё адвокат. Просто теперь улики — из пластмассы, сделки — на снегу, и клиента не видно, пока не поздно».
В углу зашуршали газеты. Она подтянула их к себе и спрятала свёрток под матрас.
«Плита, рынок, Вера, Григорий. Все требуют цену. Но я ещё держусь».
Из коридора донёсся голос Веры:
— Кто в гастроном пойдёт? У меня молоко записано!
Анна закрыла глаза.
«Теперь — гастроном. Потом — суд. Потом — снова рынок. А пока я — жива. И у меня есть одеяло».
В гастрономе пахло квашеной капустой, старой тряпкой и холодом. Лампочка под потолком мерцала, будто боялась перегореть, и весь зал, насквозь промёрзший, был залит жёлтым светом, в котором всё выглядело ещё серее.
Очередь тянулась от хлебного отдела до самой двери, где хлестал сквозняк. Люди стояли плотно: кто в ватниках, кто в пальто с заплатами, платки на женщинах запорошены снегом, а носы — красные от мороза. В воздухе бормотание:
— Сегодня, говорят, печень трески дали…
— Только по талонам. Мне Марфа Павловна шепнула…
— А хлеб чёрный — считай, праздник. Белого опять нет.
Анна стояла в конце, прижав к боку сумку. Пальцы зябли даже в варежках, и платок всё время съезжал, обнажая висок.
«Тут час за хлебом — как ритуал. А я думала, стресс — это заседание с прокурором…».
Она глядела вперёд, туда, где у прилавка двигались медленно, как по минному полю. Над головами висел плакат с облезшей надписью: Социализм — наше будущее. Рядом — ещё один, новее: Экономия — дело государственной важности!
— Товарищи, пододвигаемся, не зевайте! — окликнула продавщица, крупная женщина в переднике, с красным лицом. — Кто без талонов — не подходить. Я не волшебница!
Анна вздохнула. В сумке лежала карточка жителя и пара рублей. Ни одного талона.
«В 2005-м хлеб просто лежал в корзине. Бери — хоть двадцать батонов. Теперь хлеб — предмет дипломатии».
Впереди женщина с узелком заспорила:
— Да я же вчера получила!
— Получить и предъявить — не одно и то же!
— Ну запишите меня, я завтра принесу…
— А я потом откуда хлеб возьму? Из воздуха?
Очередь зашумела. Кто-то за Анной пробормотал:
— Опять новенькая лезет. Без бумажки ты букашка.
Она обернулась. Старик в фуфайке, с острым носом и серыми глазами, смотрел прямо.
— Я не лезу, — тихо сказала Анна. — Я спрашиваю.
— Спрашивай талоны у домкома. Без них тут и не дыши.
Она кивнула и замолчала.
На улице завыл громкоговоритель:
— Социализм — это уверенность в завтрашнем дне! Продукты в продаже имеются повсеместно!
Анна зажмурилась. «Если уверенность — это две банки горошка на весь прилавок, то я переоценила слова».
Очередь сдвинулась. Осталось трое перед ней. Она прикидывала: сказать, что потеряла талоны? Сослаться на болезнь? Или промолчать?
Вдруг боковым зрением она уловила движение за стеклом. Мужчина в сером пальто стоял у двери гастронома. Всё тот же: худощавый, высокий, взгляд — не смотрел, а регистрировал. Не мигал. Просто стоял.
«Он опять здесь. Или это уже галлюцинация…».
Сердце ускорилось. Руки вспотели в варежках.
— Девушка, — продавщица окликнула. — Ну вы заходите или в музее?
Анна подошла.
— У меня карточка. Я новенькая. Только чёрный хлеб, если можно.
— Талоны?
— Нет. Пока. Домком ещё не дал. Я только поселилась.
Продавщица склонилась через прилавок, прищурилась.
— Где поселились?
— Каляева, двадцать. Коммуналка, комната третья. Соседка — Вера… папанина вроде.
— Вера Лукина? А-а, та, что всегда ноет, что селёдки мало. Ну, раз Вера за вас головой, дам буханку. Но завтра — талоны.
— Спасибо, — Анна вздохнула. — Я принесу.
— Говори это молоку, — фыркнула продавщица и положила буханку в обёртку. — Держи. Очередь не задерживай.
Анна взяла хлеб, прижала к груди. Он был тёплый. Настоящий.
Выходя, она снова посмотрела на дверь. Мужчина исчез.
На снегу остался след. Один.
«Или я начинаю сходить с ума. Или за мной действительно следят».
Но хлеб в руках был настоящим. И этот день — пока — выигран.
Снег хрустел под валенками. Переулок шёл между сараями и глухими дворами, пахло углём и сыростью. По низким крышам ползли полоски дыма, фонари подрагивали в морозе. Анна сжимала сумку, в которую была засунута книга «Социалистическая законность», аккуратно разрезанная по корешку: между страницами — её заметки, вложенные, как в адвокатскую папку.
«Если меня остановят… Нет. Лучше, чтобы не останавливали вообще».
Она шла, опустив голову. По главной улице, что пересекала город от проспекта до вокзала, прогуливались двое в шинелях. Один встал прямо у перехода и щёлкнул фонариком, осматривая документы какого-то мужчину в серой шапке.
Анна свернула в бок. Сердце стучало, как в суде перед объявлением приговора.
— Гражданочка, налево нельзя, там завал, — окликнул голос из двора.
— Я знаю, — ответила, не оборачиваясь. — Мне к аптеке. Через двор короче.
Она шла, не сбавляя темпа. Рядом скрипели ворота, где-то за стеной лаяла собака. Над забором висел плакат с облезшими буквами: Слава КПСС!
«Слава вам, если вы не догадаетесь, что я чужая».
За спиной, в глубине улицы, мелькнула фигура. Длинное пальто. Серый цвет. Прямые плечи. Он не шёл за ней — он просто появился. Как и в прошлый раз.
«Он везде. Или я действительно схожу с ума. Или мне пора учиться бегать переулками, как местные».
Сумка врезалась в ребро. Анна перехватила её, чуть наклонившись вперёд, будто ветер мешал идти. Хотя ветра не было. Только холод. Ярославский холод с привкусом угля и недоверия.
Она вышла к другой улице, тихой, с покосившимися домами. В окне кто-то смотрел телевизор, — слышен был голос диктора:
— …ударники социалистического труда в этом месяце перевыполнили план…
«И никто не перевыполнил план по свободе».
— Девушка! — вдруг позвал кто-то из-за спины. — Стойте! Документы!
Анна резко свернула в арку. Сердце подпрыгнуло. Она почти бегом проскользнула через двор, выскочила на задний переулок и остановилась, задыхаясь.
— Не тебе, наверное, — пробормотал голос издалека. — Вон та. В красной куртке.
Она прислонилась к стене.
«Слишком заметная. Плечи прямые, осанка московская. Надо быть серой. Вписанной. Забытой. Тогда пройдёшь».
Шаги стихли. Позади никого. Впереди — поворот на улицу, ведущую к дому. Она медленно пошла, глядя под ноги. Валенки уже отсырели.
Когда она дошла до крыльца, села на ступеньку и только тогда позволила себе открыть сумку. Заметки были на месте. В книге — аккуратно сложенные документы дела Кравцова.
«Из-за шкафа я теперь бегаю дворами. Отлично. Оправдать вора мебели — это уже карьера. Где вы, мои коллеги из двухтысячных? Хоть бы кофе принесли…»
Она рассмеялась. Вслух. Потом посмотрела вверх — небо было светлым, как будто всё происходящее вообще не касалось небес.