Страница 106 из 114
Глава 29: Скрип коммунальных стен
Запах жареной рыбы въедался в волосы, одежду и кожу, словно пытался прописаться в её московской памяти. Газовая плита посреди тесной кухни гудела, из одной конфорки вырывался пламень, как будто сорвавшийся с поводка. Анна держала алюминиевую кастрюлю двумя руками — вода уже начинала закипать, и пар поднимался, запотевая стёкла очков.
Рядом, у разделочного стола, с грохотом рубила лук Вера. Её локти стояли врозь, лицо было напряжённым, будто она не резала овощ, а устраивала допрос.
— Товарищ Коваленко, — проговорила она, не оборачиваясь, — я вас уже просила: не занимайте плиту сразу после шести. У меня рыба. Мужу надо брать с собой. Он на смену.
— Я только воду, — Анна опустила голос. — Пять минут и всё.
— Пять минут у вас уже семнадцать, — отрезала Вера. — Плита общая. Не Москва тут.
«Вот и началось», — подумала Анна, стараясь не выдать раздражения.
Половицы скрипнули — в дверях появился Иван, в вязаном жилете поверх рубахи, с чашкой чая в руках.
— С утра война за кастрюли? — хмыкнул он и сел за крайний стол. — Как на заводе, честное слово.
Лидия, свернув газету и прижав к груди, скользнула взглядом по Анне:
— У нас тут очередь, товарищ адвокат. У кого дежурство — тот и ставит первым. Всё по расписанию.
— Я помыла за собой, — сказала Анна. — И раковину вычистила.
— Это не героизм, а обязанность, — бросила Вера. — И вообще, кто вас научил посуду сразу мыть? Это что — мода новая? Мы все в очереди стоим.
Анна вытерла руки о полотенце. Платье жало под мышками, платок сползал с волос. В голове пульсировали дела — Файнберг, Кравцов, балкон. Мелькнула мысль: «Тут каждая кастрюля — повод для суда».
— Простите, — выдохнула она. — Я не хотела нарушать порядок.
— Хотела, не хотела… — Вера бросила лук в сковородку с таким звуком, будто обвинительный акт.
Анна отступила к стене, поставив кастрюлю на край стола. Её сумка, аккуратно прислонённая к стенке, казалась вражеской территорией.
«Скоро начнут перетряхивать. Кто из наших читает "Социалистическую законность" на кухне?»
— Надо будет в следующий раз вам график переписать, — заметил Иван, глядя на Лидию. — А то Анна у нас не вписана. Не по-советски как-то.
— Так пусть себя запишет. Или вы думаете, если из столицы, то всё можно? — Вера повернулась, подняв брови. — У нас тут всё общее. Не бюро. Не кабинет.
Анна кивнула. Холод с окна пробирал под кожу, но жар кухни и людских взглядов был хуже. Она снова подошла к мойке, слила воду из кастрюли, стараясь не издать ни звука.
— Вот это правильно, — прокомментировала Вера. — И экономия газа, и чистота. Вы только так и делайте, без этих своих заморочек.
Анна не ответила. Вода стекала в раковину — с шумом, почти как аплодисменты.
«У меня была своя кухня. Кофемашина. Тишина. Даже окно на парк. А теперь — кастрюли, газ и Вера».
Она взяла сумку, крепко сжав ручки.
— Я запишусь в график, — сказала. — И не буду мешать.
— Вот и молодец, — кивнула Лидия. — А то люди-то говорят…
Анна задержала взгляд.
— Что говорят?
— Что не как все вы. Особенная.
Иван усмехнулся:
— У нас тут таких особенных давно не было.
Анна улыбнулась сухо:
— Были. Просто вы забыли.
И вышла. Половица скрипнула, как судебная печать.
Снаружи снег шёл мягко, равномерно. Она поправила платок и направилась в свою комнату. Под полом — тайник с вырезанными вырезками, заметками по делу Файнберга, и маленьким листком, где было выведено: «Плита — с 6:45 до 7:05, потом Вера. Помыть всё сразу. Не спорить».
Она села на кровать, опустив голову.
«Если выжила сегодня — значит, справлюсь и с рынком. И с Михаилом. И с Олегом. Но сначала — чай на керосинке».
Улыбка коснулась губ. Не героизм. А адаптация. Жёсткая, нелепая, но светлая. Как утро в коммуналке.
Полдень сковал Ярославль серым холодом. В воздухе стоял стойкий запах замёрзшей картошки, сырости и ветра, в котором слышалось: «Покупайте, пока не поздно», — но на деле покупать было нечего. Рынок походил на плохо склеенный макет: пара лотков с потемневшими банками, картошка в комьях земли, да продавщицы, больше похожие на часовых, чем на торгующих. Из громкоговорителя, надетого на столб, лениво гремело:
— Социализм — это изобилие, товарищи! Пятилетка — в четыре года!
Анна держала сумку крепче, чем обычно. Валенки глотали снег, лицо щипало от мороза, а браслет в кармане — пластиковый, блестящий, из другой эпохи — казался одновременно спасением и предательством.
«Мой браслет — билет в тепло, а не украшение. Хотя в 2005-м он даже не стоил ничего особенного…»
Она пробиралась вдоль лотков, прищурившись. Весь рынок был как подслеповатый зверь: грязный, ушастый и голодный. Люди говорили шёпотом, словно боялись, что цену услышит кто-то третий.
У ящика с табличкой «сигареты и текстиль» стоял Григорий — сутулый, с пухлой кожанкой, покрытой инеем. Он держал руки в рукавицах без пальцев, а глаза щурились хитро, как у вора, что знает цену не только товару, но и страху.
— Товарищ, — Анна заговорила тихо, подходя сбоку, — у вас есть одеяло?
— Может, и есть, — отозвался он, не глядя. — А может, и не для всех.
Анна вытянула руку из кармана и сжала браслет в кулаке.
— Я могу предложить вещицу. Югославская, — добавила после паузы.
Григорий посмотрел. Медленно, без резких движений, как кот на крыше.
— Показывайте. Но не на виду. И вон от тех двоих не отворачивайтесь. Видите? Серый и в кепке.
Анна скосила глаза. Мужчина в сером пальто, высокий, с худым лицом, смотрел будто поверх толпы — но её взгляд поймал.
«Он снова здесь. Или похожий. Или они все одинаковые…»
Она не обернулась. Достала браслет, сжала в ладони, протянула Григорию, прикрыв рукой, как будто подавала спичку.
— Это не стекло. Это поликарбонат. В вашем времени такого нет.
— В нашем времени, — поправил он с усмешкой. — Ага. Красивый. Лёгкий.
Он покрутил, постучал по нему ногтем, принюхался даже.
— Одеяло дам. Но не байковое. Китай. Тёплое, но синтетика.
— Меня устроит, — Анна выдохнула. — И сигареты — если есть.
— Сигареты отдельно, — ответил он. — У меня не гастроном. Даю одеяло, беру браслет. Всё честно.
— Честно, — кивнула она. — Заверните.
Он полез под ящик. Из кучи мешков вытащил серый, не новый, но плотный свёрток. Запах пыли, сырой ткани и чужих домов вырвался из него.
— Держите. Не потеряйте.
— Я адвокат, — отрезала Анна. — Потеряю — найду.
— Не сомневаюсь, товарищ юрист, — ухмыльнулся Григорий. — С такими манерами вас даже к партком не вызовут. Сами придут.
Она забрала свёрток и отступила. Взгляд в сером пальто по-прежнему следил. Не двигаясь. Не мигая.
«Он не милиционер. У милиции глаза другие. Эти — цепляются. Как у прокурора, только без закона за спиной».
Анна пошла сквозь рынок, стараясь не ускоряться. Одеяло тянуло плечо. Снег в валенках начал таять, носки намокли. Громкоговоритель переключился:
— Народ, вперёд! Каждый день — ударный труд!
Она свернула за ларёк с пустыми банками, оглянулась — фигура в пальто всё ещё стояла.