Страница 105 из 114
А потом вышла в коридор, вдыхая запах мокрого линолеума и выцветших листовок на стенах. Её шаг был лёгким.
И пусть всё впереди — она знала: этот день уже принадлежал свету.
Ветер доносил запахи Волги — сырость, водоросли, лёгкий аромат дров, как будто где-то по соседству кто-то всё ещё топил печь. В заброшенном сквере, где кусты давно разрослись, как вольные художники, и скамейки держались на честном слове, Анна сидела, держа сумку на коленях. Пальцы судорожно перебирали край платка.
Сквозь туман, мягкий, как ватный хлороформ, вынырнула фигура. Михаил шёл медленно, будто не хотел спугнуть само время. Его серый свитер казался ещё светлее на фоне окружающей полутьмы. Он остановился у скамейки, взгляд короткий, но внимательный.
— Добрый вечер, товарищ Коваленко.
Анна кивнула. Голос показался хриплым даже себе:
— Добрый, товарищ судья.
Он уселся рядом. Ноги вытянул, положил пальто на спинку. Несколько секунд они просто слушали, как шумит река внизу, как фонарь над дорожкой щёлкает и мерцает, как колышется трава.
— Я хотел поблагодарить, — сказал он наконец. — Вы сделали невозможное.
— Я сделала свою работу.
— Вы сделали больше. Я видел.
Анна отвела взгляд. Глаза уставились на ту самую траву, что нежно касалась краёв бетонной дорожки. Она прошептала:
— Местные уже шепчутся. Лидия у подъезда косится. В коллегии переглядываются. Словно я под судом, а не в зале заседаний.
— Вы знали, что так будет?
— Знала. Но не думала, что будет так... шумно.
Он усмехнулся. Мягко, не в насмешку:
— А вы громкая. Без крика, но заметная. Вы врываетесь, будто не из этого времени.
Анна прищурилась:
— Может, и правда не отсюда.
— Я знаю. Мой отец требует донести на вас.
Пауза упала, как мокрый платок. В груди Анны сжалось. Её голос стал резче:
— Что он знает?
— Ничего. Только слухи. Что вы из столицы. Что вы опасная. Что у вас связи с Григорием. Что прокурор Кузнецова что-то прикрыла. Что вы слишком умная. И слишком свободная.
Анна горько усмехнулась.
— Свободная? В 1969 году?
— Он боится за мою карьеру.
— А вы?
Он повернулся к ней.
— Я не хочу делать то, что он требует.
— Михаил... — она замолчала, впервые назвав его по имени. — Я спасаю невинных. Но я боюсь паутины. Я всё время чувствую её — как липкая сеть, на коже, на языке, в волосах. Чуть дёрнешься — и тебя уже записали. Уже жмут руку — только чтобы уцепиться.
— Я знаю, — тихо ответил он. — И я не позволю, чтобы вас затянули.
Она посмотрела на него. Прямо. С тем напряжением, которое не скроешь за иронией.
— Почему вы мне помогаете?
Он улыбнулся уголками губ. Неуверенно.
— Потому что вы напоминаете, как это — выбирать. Не просто подписывать. Не просто кивать. А выбирать.
Анна опустила взгляд. В сумке, под обложкой «Социалистической законности», прятались её заметки. И часы. Те самые. Они чуть светились — в ответ на мысли о Файнберге.
— Я не герой. Я выбрала деньги в деле Кравцова. Я закрыла глаза в деле о балконе. У меня руки в компромиссах.
— Но сегодня вы сделали выбор другой.
Он встал. Пальто закинул на плечо.
— Не доверяйте мне вслепую, Анна. Я не святой. Но если вы когда-нибудь решите, что можно — доверьтесь хоть немного.
Она тоже поднялась. Сердце стучало как бешеное. Казалось, что весь сквер слушал их — ветви деревьев, камыши, даже мерцающий фонарь.
— Тогда... спасибо, что не донесли.
Он кивнул.
— Пока не донёс.
— Пока?
— А вдруг вы окажетесь настоящей шпионкой?
Анна улыбнулась. И впервые — по-настоящему.
— Тогда я подарю вам часы. Чтобы вы могли остановить момент перед тем, как меня разоблачите.
Они разошлись в разные стороны — сквозь туман, через колышущиеся травы. Но между ними — осталась ниточка. Тонкая, как леска. Живая. И прочная.