Страница 104 из 114
Соколов приподнял голову, перо застыло.
— Между тем, в материалах дела — вот они, — она подняла копии, — содержатся сведения, что письмо, содержащее так называемые «антисоветские тезисы», было направлено в адрес депутатов Верховного Совета и... КГБ СССР.
Анна сделала паузу. В зале — ни кашля, ни скрипа.
— Ни один экземпляр не был опубликован, размножен, передан гражданам. Документ не вышел за рамки закрытого обращения к государственным структурам. А значит — не подпадает под понятие публичного действия, закреплённого в правовой практике.
Соколов усмехнулся, встал.
— Товарищ судья, защита манипулирует формулировками. Факт намерения подрыва авторитета советской власти не требует распространения в публичном смысле. Сам факт составления — уже акт агитации.
— Возражаю, — Анна подняла руку. — УПК РСФСР требует точности в трактовке. Намерение — это категория психологии. Суд оценивает действия. А действия — были обращены к представителям государственной власти.
— С какой целью? — рявкнул Соколов. — Это же подрывная риторика!
— С целью защитить гуманистические принципы. Вот цитата из письма, — Анна раскрыла лист, — «Мы протестуем не как враги страны, а как её граждане, за её честь и достоинство». Это — защита прав человека, товарищ прокурор. Не клевета.
Соколов закатил глаза. Михаил поднял руку.
— Товарищи, без перебивания.
Он посмотрел на Анну. Молча. Долго.
«Он слушает. Не из вежливости. По-настоящему».
— Кроме того, — продолжила Анна, — в материалах следствия допущено грубое нарушение сроков содержания под стражей без предъявления обвинения. Согласно статье 133 УПК РСФСР, этот срок не может превышать десяти суток без санкции прокурора. Подсудимый находился под арестом семнадцать суток до составления официального протокола.
Михаил приподнял бровь. Губы у него дрогнули. Почти — улыбка. Анна заметила. И это придало ей уверенности.
— Прошу суд исключить из материалов дела доказательства, полученные с нарушением установленного законом порядка.
— Протестую, — выкрикнул Соколов, вскакивая. — Это формализм! Защита использует юридические казуистики, чтобы оправдать антисоветские действия!
— Я использую законы Советского Союза, товарищ прокурор, — Анна повернулась к нему. — Такие же законы, которые защищают вас. И меня. И каждого, кто сейчас в этом зале.
В зале воцарилась тишина. Только дождь по стеклу. Скрипнул чей-то стул. Михаил открыл папку. Медленно перелистал страницу. Отложил ручку.
— Суд рассмотрит ходатайство. Продолжим заседание через пятнадцать минут. Перерыв.
Молоток ударил снова. Люди зашевелились, но разговоров почти не было. Только взгляды.
Анна опустилась на скамью. Веки дрожали. Протокол ареста лежал перед ней, как трофей и приговор одновременно. Михаил поднялся и, проходя мимо, задержал шаг. Не сказал ни слова. Только снова тот самый — крошечный — кивок.
«Я слышал. Я понял».
Соколов же зыркнул на неё с ненавистью. Перо снова скребло бумагу. Плотно. С нажимом.
«Он будет мстить. Либо здесь, либо за дверями. Но он понял: я не споткнусь на этом».
Анна взяла ручку. Открыла папку. Её пальцы дрожали от усталости, но взгляд — был твёрдым.
«Я использовала их же законы. Их букву. И если удастся — пройду через эту стену. Без страха. С именем. И с совестью».
Свет лампы дрожал над бумагами, а за окном дождь наконец начал стихать.
Сквозь пыльное мутное стекло дождь стучал в зал суда, как будто сам Ярославль прислушивался к исходу. Воздух был тяжёлый — запах старой бумаги, дешёвых советских чернил и сырости от ссохшихся стен, где уже проступали пятна. Всё казалось наэлектризованным. Молчали даже журналисты из «Северного рабочего».
Анна стояла у стола защиты, обе руки крепко сжимали край. Пальцы побелели. Напротив — Файнберг, исхудавший, но всё ещё с прямой осанкой. Его взгляд — не на Михаила, не в зал — только на неё. Он слегка кивнул.
«Держись. Ты уже почти там».
Михаил Орлов медленно опустил глаза на папку с делом. Его жест был неторопливым, как будто он отмерял каждую секунду. Он снял очки, протёр их платком и заговорил, не вставая:
— Суд, рассмотрев представленные материалы, заслушав доводы стороны защиты и обвинения...
Соколов подался вперёд, блокнот в руке затрепетал, словно нервный зверёк. Губы его дрогнули, и Анна уловила, как он сжал зубы.
— ...приходит к выводу, что в действиях Виктора Ильича Файнберга отсутствует состав преступления, предусмотренного статьёй 70 УК РСФСР. Письмо, послужившее основанием обвинения, было направлено исключительно в адрес государственных органов и не подлежит классификации как публичная агитация.
Анна не шелохнулась.
«Ещё не всё. Ещё не конец».
— Кроме того, — продолжил Михаил, — суд принимает во внимание нарушение сроков предварительного следствия, зафиксированное в протоколе, и считает, что полученные доказательства не могут быть признаны допустимыми.
Сквозь зал прошёл выдох. Как единый вздох города, затаившегося за занавесками, в коридорах, у приёмников.
— Подсудимый Файнберг оправдан. Постановление вступает в силу немедленно.
Молоток ударил по дереву.
И началось.
Публика зашевелилась, но никто не закричал. Это был тот момент, когда все понимали: шум — риск. Слухи — угроза. Но в глазах — свет.
Файнберг встал. Подошёл к Анне. Его голос был едва слышен:
— Спасибо. Я думал... я не выйду.
Анна улыбнулась. Её голос тоже был сдержан:
— Вы выйдете. И вы ещё будете говорить — открыто.
Они обменялись взглядами. И в этот момент за спиной раздался голос Соколова:
— Я требую внести протест. Решение суда нарушает базовые принципы советской юриспруденции. Это юридические манипуляции, не правосудие!
— Протест может быть подан в установленном порядке, — ответил Михаил, поднимаясь. — Заседание окончено.
Он взглянул на Анну. И, выходя из-за стола, «случайно» оставил раскрытую папку. Одна из страниц — набросок будущего дела. Не связанного с Файнбергом. Политического. Нового.
Анна подошла. Словно случайно пролистала. Бросила взгляд. Три фамилии. Один почерк. И печать, которую знала только по делам КГБ. Она закрыла папку и пододвинула ближе к краю стола. Не взяла. Просто посмотрела на Михаила.
Он уже спускался по ступенькам. Но, поравнявшись, произнёс тихо, не глядя:
— У вас было три очень точных аргумента. Третье — личное.
Анна не поняла сразу.
— Что вы имеете в виду?
Михаил на секунду задержался. Всё ещё не поворачиваясь:
— Вы защищаете не только людей. Но и своё отражение в зеркале. Это редко. Даже сейчас.
Он пошёл дальше. Стук его каблуков по деревянному полу растворился в шорохе публики, выходящей из зала.
Анна глубоко вдохнула. В её груди гремел ураган — гордость, страх, облегчение, вина. Всё сразу. Она знала: за дверью Соколов будет шептать. Прокурорская коллегия уже знает о ней. Лидия у подъезда сплетничает. Коллеги в облколлегии ждут её ошибки.
Но сейчас — она выиграла.
Файнберг был свободен.
Михаил — не предал.
И её голос — пусть хриплый, уставший — звучал в этом зале.
Анна медленно собрала бумаги, обернулась и встретилась взглядом с Файнбергом, который всё ещё стоял, не веря. Она кивнула. Он понял.