Страница 103 из 114
Первое — протокол задержания. Ровные строки: «задержан 25 августа», «протокол составлен 26 августа».
«А постановление — от 29-го. Ха. Три дня в вакууме. Это уже дыра. Если хорошо подсветить — провалится всё дело».
Далее — обвинение по 70-й: «антисоветская агитация, направленная против внешней политики СССР, выраженная в публичных высказываниях и демонстративных действиях».
Анна подчёркивала фразы карандашом. Писала на полях: «не конкретизировано», «отсутствие мотива», «нет понятых».
На листе с характеристикой — подчеркнутая фраза: «ответственен, не конфликтен, проявлял сочувствие к судьбе Чехословакии».
«Вот оно. Обратим в человеческое. Судья должен видеть не абстракцию, а человека, читающего стихи. И пишущего жене».
Она достала последнюю бумагу — тонкий обрывок. Почерк разборчивый: «...если меня не станет, знай: я не стыдился говорить то, что думал. Молчание страшнее крика».
Сердце Анны сжалось. Она убрала записку в книгу, между страниц 112 и 113, рядом с заметками по процедуре.
Потом села на край кровати.
В комнате было тихо. Только капли дождя за окном, шорох с улицы и её дыхание.
Она не знала, во сколько уснёт. Но знала: с завтрашнего дня у неё есть лазейка. И шанс.
«Раньше я искала истину в судебных томах. А теперь — в ржавчине, сигаретах и железнодорожной пыли. И всё равно — это работа. Это путь».
Свеча дрогнула. Анна встала, подошла к полу, приподняла доску и бережно спрятала документы.
«Я спасу Файнберга. Даже если после этого придут за мной».
Она уселась обратно, поправила платок, и, уже не чувствуя страха, вернулась к делам.
Зал Ярославского областного суда напоминал старый чемодан: пахло пылью, кожей и временем. Потемневшие стены, портрет Ленина, слегка перекошенный, как будто наблюдал за каждым движением. Свет ламп свисал тусклыми змеями над столами, вырезая из полумрака лица и усиливая ощущение удушливой духоты. За окнами моросил дождь, шепча по стеклу, как предупреждение.
Анна стояла у стола защиты, в простом сером платье, с аккуратным платком на голове, который она завязала по моде местных бухгалтерш. На ней — ничего лишнего. Только блокнот, пара скрепок, копии документов, и острое чувство тревоги под рёбрами.
«Если он сорвётся — проиграю. Если проиграю — конец делу. И, возможно, мне».
На скамье подсудимых — Виктор Файнберг. Бледный, исхудавший, но не сломленный. Его пальцы дрожали, но глаза — ясные.
Судья Орлов сидел с прямой спиной. Его руки лежали на столе, а слева от них — приоткрытая папка. Взгляд его то и дело касался Анны. Не подбадривал, но держал, как трос — не давая сорваться.
У противоположного стола — Соколов. Пиджак серый, рубашка идеально отутюжена, в руке перо. Он писал быстро, резко, будто разрезая воздух.
Свидетель — коллега Виктора по музею. Мужчина лет сорока с плешью, нервно теребил пуговицу пиджака и не смотрел ни на кого.
Анна сделала шаг вперёд.
— Назовите, пожалуйста, дату, когда вы якобы увидели Файнберга распространяющим листовки.
Свидетель закашлялся.
— Это было... двадцать пятого. Августа. Около полудня.
— Вы уверены?
— Ну да. Мне кажется, да.
— Кажется? Или уверены?
— Уверен, — выдохнул он, отводя глаза.
Анна наклонилась к столу, пролистала бумаги.
— Согласно протоколу, вы в это время находились в командировке в Рыбинске. У меня есть копия служебной записки, подписанной вами.
Шёпот по залу. Соколов поднял голову, но промолчал.
Судья Орлов чуть подвинулся вперёд.
— Продолжайте, товарищ Коваленко.
Анна кивнула.
— Вы также утверждали, что слышали, как Файнберг высказывал антисоветские идеи в присутствии сотрудников музея. Можете назвать фамилии этих сотрудников?
— Ну… Там была Зинаида, из фондов. И, может быть, Семёнов…
— Семёнов уволился три месяца назад. По состоянию здоровья. Заявление написано в мае.
Свидетель сглотнул. Пуговица на пиджаке оторвалась и упала на пол со звуком, который, казалось, разнёсся по всему залу.
Соколов поднялся.
— Товарищ судья, я протестую. Адвокат отклоняется от темы, задавая вопросы, не относящиеся к сути обвинения.
— Протест отклонён, — спокойно сказал Орлов. — Продолжайте, товарищ Коваленко.
Анна подошла ближе к свидетелю, её голос стал тише.
— Скажите честно. У вас с Виктором были разногласия по поводу должности заместителя заведующего музеем?
— Это... не имеет отношения к делу.
— Я повторяю вопрос. Были ли у вас разногласия?
— Ну, была конкуренция, да. Но...
— То есть вы боролись за одно место?
— Ну да.
— Вы проиграли конкурс?
Свидетель замолчал. Зал шумел.
— Вы обиделись?
— Я не давал ложных показаний!
— Но ваши показания не совпадают с фактами, — Анна развернулась к суду. — Свидетель утверждает, что видел Файнберга на месте, где физически не мог находиться. Более того, у него есть личный мотив: ревность к успеху подсудимого. Это делает его показания ненадёжными.
Судья поднял взгляд от бумаг.
— Свидетель, вы можете объяснить расхождения?
— Я... может, я ошибся с датой.
— Спасибо, у меня нет больше вопросов, — Анна вернулась на место.
Файнберг посмотрел на неё. Его губы дрогнули — почти незаметная благодарность.
Соколов поднялся.
— Свидетель, были ли у вас основания полагать, что взгляды подсудимого идут вразрез с партийной линией?
— Он часто цитировал… Пастернака.
Шёпот. Судья вздохнул.
— Достаточно. Свидетель может сесть.
Анна снова взглянула на Михаила. Он мельком встретился с ней глазами. Ни улыбки, ни одобрения — только лёгкий кивок.
«Он понял. Он видел. Но что он теперь обо мне думает?»
Внутри всё сжималось.
«Этот допрос был чистым. Без подкупов, без связей. Только факты. Только закон».
Но в голове всплыли кадры: деньги от Кравцова, бумаги в вагоне, дело о балконе, улаженное через прокурора.
Она глубоко вдохнула.
«Пусть хоть кто-то увидит меня не как выскочку или авантюристку. А как защитника. Человека. Женщину, которая верит в то, что делает».
И — впервые за долгое время — она позволила себе чуть-чуть выпрямиться. Несмотря на скрип стула, на перо Соколова, на тень слухов за спиной.
Она стояла. И суд видел.
Михаил стукнул молотком — один раз, чётко. Зал стих. Пахло сыростью, нагретой бумагой и, кажется, тревогой. Лампа над столом Анны мерцала, словно раздумывая, стоит ли участвовать в этом спектакле правды.
Анна стояла у стола защиты, ладонь лежала на протоколе ареста, чуть влажной от волнения бумагой. Внутри у неё всё пульсировало — сердце, виски, пальцы.
«Ты готовилась. Ты права. Они это знают. Даже если делают вид, что не знают».
— Товарищ судья, — голос её прозвучал спокойно, хотя спина была мокра от пота, — в деле имеются противоречия, касающиеся трактовки публичности действий подсудимого.
Михаил поднял глаза. Он не моргнул, не шевельнулся — только тихий, почти невидимый жест: продолжайте.
— Согласно обвинению, Виктор Файнберг обвиняется по статье 70 Уголовного кодекса РСФСР — антисоветская агитация, — Анна обвела взглядом зал, — но ключевым элементом состава преступления является публичность распространения материалов.