Ход времени: Защита

Глава 28: Паутина лжи

Раннее утро, ещё не рассвет, но улица уже шевелилась: глухо завывал громкоговоритель — что-то о братстве трудящихся и борьбе с буржуазным влиянием, из кухни доносилось бурление кипящей кастрюли и металлический звон половника. Кто-то кашлял, кто-то ругался про дрова. В комнате Анны — полумрак, сырость и запах дешёвых свечей.

Пламя колыхалось, отбрасывая на стену её размытую тень. На столе — папка с надписью: «Дело №493. Файнберг Виктор Исаевич. Ст. 70 ч.1 УК РСФСР». Рядом — тоненький ворох бумаг с записями по делу о балконе, куда двое соседей таскали то капусту, то старые вёдра.

Анна держала в руке карандаш, задумчиво вертя его. Платок сполз с плеча, на виске повисла капля пота. С улицы пахло мокрым асфальтом и листьями, прилипшими к тротуару после дождя. Комната дышала влагой, и каждый звук с лестницы отзывался в её затылке. Она медленно наклонилась и приподняла доску в углу.

Под половицей — коробка из-под спичек, в ней — записки, миниатюрный таймер и перевязанные тесёмкой купюры от Кравцова. Она коснулась их пальцем — холодные, будто чужие.

«Это цена свободы, или предательства?».

Задёрнула доску обратно. Свеча дрогнула. В дверь тихо поскреблись.

— Анна Валентиновна, — сиплый шёпот Лидии. — Вы молоко будете брать? Или опять у вас тут бумаги до потолка?

— Через час, Лидия Павловна. Спасибо, — отозвалась она, делая голос ласковым.

— А то уже который день свет у вас по ночам... Пожар бы не случился.

Тишина. Скрип шагов от двери. Анна чуть выдохнула.

«Следит. Но не сдаст. Пока интересней наблюдать».

Она повернулась к делу Файнберга. Впечатление — сумбур. Ксероксов нет, бумаги исписаны вручную. Почерк оперативника — кривой, с жирными нажимами. Анна подложила лист кальки и начала делать заметки.

— Вывод: задержание без постановления. Ордер от 27-го, акция — 25-го.

На столе — книга «Социалистическая законность», между страниц — спрятанные пометки. Её личный код: цифры с поправкой на дату ГК РСФСР 1960 года. Она открыла страницу с цитатой о «необходимости строгого соблюдения прав личности при задержании». Подчеркнула. Улыбнулась.

— А теперь — балкон.

Она перелистнула к тонкой папке, где жалобы соседей Сахарова и Зайцевой о том, кто имеет право хранить стеклянные банки и доски в общем пространстве. Дело смешное, но нужное — пять рублей, заплаченных через новую знакомую прокурора, Верочку Кузнецову, уже помогли оплатить свечи и мыло. Бумага пахла сыростью.

«Компромисс. Балкон — ради свечи. Файнберг — ради правды».

В дверь вновь постучали — трижды, чётко. Она сразу узнала код.

— Заходи, Гриша, — не оборачиваясь, бросила она.

Вошёл Григорий — невысокий, аккуратный, с газетой под мышкой.

— Секретарь суда передаст копии сегодня днём. Просила: «только быстро». Я ей три рубля и мыло с лимоном. Она тает, как масло на батарее.

— Надёжная?

— Пока да. Но не дерзи. Она обидчивая.

— А прокуратура?

— Петров в отпуске. Кузнецова под контролем. Тебя в коридоре пока только Лидия считает шпионкой, остальным ты просто городская сумасбродка. Считай — реклама.

Анна фыркнула.

— Рекламой платят за квартиру?

— Иногда — свободой, — буркнул Гриша и протянул бумажный пакет. — Здесь — протокол задержания, справка о месте работы Файнберга, и — о, наслаждение — личное письмо жене, перехваченное.

Анна аккуратно взяла пакет. Бумага внутри была тёплая от его пальцев.

— Это мне надо в дело. Письмо — как характеристика. Там он пишет о Чехословакии?

— Прямо. И красиво. Как ты любишь.

Она кивнула. Тень от свечи дрожала.

— Гриша, ты в курсе, что с каждым днём мы всё глубже?

— А ты в курсе, что ты улыбаешься, когда читаешь дела? Даже про 70-ю статью.

— Это не улыбка. Это сарказм.

Он вышел. Она осталась в тишине.

Свеча догорела наполовину. Под пальцами — страницы Файнберга. Слова: «мирная акция протеста», «честь народа», «оккупация». Уголок письма был порван — видимо, отклеивали от конверта поспешно.

Анна поднесла лист ближе к лицу. Он пах чернилами и потом. Настоящим. Смелым. Живым.

— Я возьму это дело. И балкон тоже. За копеечку. Потому что свободу в этом городе защищают только на кухнях. Или в суде. Если очень повезёт.

Она вновь нагнулась, открыла тайник. Вынула пачку денег. Отложила половину — на свечи, бумагу и молоко. Остальное — на будущий подкуп.

«Если история и пишется за кулисами — то сегодня я завожу кулису».

И села за стол. В свете колеблющегося огня она вновь начала писать.

Ветер шуршал по сухим лопухам, цеплялся за подол платья, нёс с собой запах мокрого железа, угля и чуть прогорклого табака. Анна стояла в закоулке у заброшенного депо, где стены были облуплены, рельсы уходили в пустоту, а фонарь на ржавом столбе отбрасывал длинные, рваные тени на землю.

Она вжимала в бок сумку, где под слоем бумаги лежали деньги от Кравцова, и краешком глаза следила за вагоном. Там, в тени, был Григорий — курил, как всегда, чуть наклонившись вперёд, держа свёрток под мышкой.

— Опаздываешь, — его голос был спокойным, но в нём сквозил лёгкий упрёк.

— Пришлось обходить кругом. Лидия у подъезда шуршала газетой, как дозорный в окопе, — Анна сделала шаг ближе, пальцы не отпускали ремешок сумки.

Григорий вытряхнул пепел прямо под ноги.

— Дальше будет хуже. Уже интересуются, кто такая.

— Я не для себя. Ты знаешь. — Она протянула свёрток: аккуратно перевязанные рубли, спрятанные в корешке книги «Гигиена труда в СССР».

— И я не для себя, — ухмыльнулся он. — Только для идеи. Ну и потому что секретарша любит духи.

Он передал ей пачку бумаг — тонкий, но тяжёлый свёрток, в плотной обёртке из-под сахара.

— Всё, как просила: протокол допроса, копия обвинения, постановление о содержании под стражей. И пара бонусов.

— Какие бонусы? — насторожилась Анна.

— Перехваченная записка, адресованная семье, и характеристика с места работы. Завхоз дал по дружбе. Там его «антисоветчина» звучит как поэма.

Она прижала свёрток к груди. Её сердце било в висках.

— Спасибо, Гриша. Правда. Без тебя...

— Не растекайся, Коваленко. У тебя долг растёт, как проценты в сберкассе.

— Мы договаривались на три дела. Это второе.

— Да, но у тебя лицо, как у Нины из соседнего отдела, когда она на колготки по талонам смотрит. А значит — будет ещё.

Он затушил сигарету о металлический бордюр вагона. Его перстень сверкнул в свете фонаря.

— Осторожнее с этим. Не вздумай брать с собой в суд.

Анна кивнула. Её взгляд скользнул за спину Григория — в тени между двумя вагонами мелькнула чья-то фигура в тёмной куртке. Она не подала виду.

— У нас есть 133-я. Срок следствия превышен на шесть дней.

— Это тебе подарочек. Секретарь промолчала, но я видел по глазам — поняла. Осталось подложить в правильный момент.

— Я сделаю это.

Она повернулась и быстро зашагала прочь. За спиной — скрип вагонной двери, ржавый гул и звонкий голос Григория:

— Передай привет Михаилу. Скажи — пока ты защищаешь правду, я охраняю твою тень.

В комнате пахло воском и дождём. Свеча, как солдат на посту, мерцала на краю стола. Анна разложила документы на клеёнке.